Прачка на краю реки (ЛП), стр. 25

Я задерживаю дыхание, пока она подбирает последний камень и поворачивается, встречая мой взгляд. Даже не глядя на пирамидку, она с легкостью водружает двадцатый камень на вершину, и в ее глазах вспыхивает вызов, когда конструкция выдерживает.

— Ты что-то говорил? — спрашивает она. Я стискиваю челюсти, отказываясь отвечать. Я не доставлю ей еще большего удовольствия и не покажу, что она оказалась права.

— Нет? Ну ладно тогда, — бросает она, опускается на колени, сбивает башню ударом ноги и принимается за дело с самого начала.

14 БРЕННЕН

Звук падающих камней преследует меня даже во сне — бесконечный круговорот мучений, пока на рассвете лучи наконец не пробиваются сквозь долину. Я пытаюсь заснуть, несмотря на пробивающийся в палатку свет: мне нужен отдых, чтобы сохранить ясность ума, но все без толку. Тяжело вздохнув, я поднимаюсь, одеваюсь и наскоро завтракаю фруктами и вяленым мясом. Позже я наверняка загляну в таверну за горячей едой, но пока и этого хватит.

Я едва удостаиваю Прачку мимолетным взглядом, когда отправляться на обход долины, проверяя каждый оберег, чтобы убедиться: магия под ними все еще пульсирует. Я задерживаюсь у последнего защитного знака — вырезанного символа, окрашенного в глубокий багровый цвет. Он вибрирует под моими пальцами, тепло разливается по ладони, заставляя кровать в груди отойти тупой болью.

— Странно, — бормочу я про себя, поворачивая назад к лагерю, и тут до меня доносится голос.

— An diabhal dubh ort! An diabhal dubh ort! Чтоб тебя забрал черный дьявол!

Это детский голос, и внутри меня мгновенно вспыхивает тревога. Забыв про последний оберег, я со всех ног бросаюсь обратно к Прачке. Если она причиняет вред ребенку… я даже не могу додумать эту мысль.

Но когда я вылетаю к реке, картина сквозь ветви деревьев открывается совсем не такая, какой представлялась. Прачка не нападает на ребенка. Это он нападает на нее, а она сжимается от страха.

— Чтоб тебя забрал черный дьявол!

Проклятия, которые мальчишка швыряет в адрес Прачки, звучат неестественно из детского рта. С виду он сущий ангел — со светлыми кудряшками и румяными щеками, — но от его ругательств покраснели бы даже бывалые вояки. И тем не менее он без запинки повторяет их снова и снова, брызжа ненавистью в каждом слоге.

Я мог бы попытаться оправдать мальчика, зная, что его наверняка подбил на это кто-то постарше — бросил вызов на спор, подпитавшись вековыми слухами о злодеяниях Прачки.

Это продолжается лишь до тех пор, пока они не оказываются полностью у меня на виду. Бешеная ярость мгновенно вскипает в венах, пронзая тело помимо моей воли, и мышцы реагируют быстрее, чем мозг успевает осознать происходящее.

Прачка сидит на берегу, скорчившись в максимально тесный комок. Из рассечения на ее руке сочится кровь, а на коже расцветают синяки от ударов камнями, которые мальчишка швыряет вовсе не куда попало.

В нее.

Булыжники размером с кулак с тошнотворным звуком врезаются в ее плоть снова и снова. И при этом Прачка даже не пытается дать отпор.

Голова закрыта испачканными руками, и даже не видя лица, я по содрогающимся плечам понимаю, что она плачет. Да и как иначе? Боль должна быть невыносимой. Прежде чем я успеваю толком обдумать происходящее, я спрыгиваю с Сейбл, и из моего горла вырывается рычание.

— Прекрати, — шиплю я, и даже для меня самого в этом голосе звучит неожиданная ярость. Мой дар страха вспыхивает на загривке, глаза мальчика расширяются от ужаса, и камни вываливаются из его рук.

Я делаю шаг к ребенку, кудри падают ему на карие глаза. Его ладони испачканы в грязи, а на ключице чернеет знак силы. В груди поднимается бешенство. Камни, брошенные обычной рукой, причиняют боль, но с добавлением магии силы? Это должно быть невыносимо. Я перевожу взгляд на его запястье, где на меня смотрит знак посвящения Измерителя.

— Ты смеешь использовать дар, дарованный Меасайром, во зло? — выплевываю я, хватая его за воротник рубашки и поднимая так, чтобы он встретился со мной взглядом. — Во имя Судеб, какого черта ты творишь?! — Мальчик отталкивается, пытаясь вырваться, но мой собственный дар стойкости прочно удерживает меня на месте, а хватка остается железной.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — спрашиваю я. — Каковы будут последствия твоей глупости?

— Она монстр! — выкрикивает он. — Она заслужила! Я вообще-то пришел помочь тебе! — От этих слов у меня перед глазами появляется красная пелена.

— Я не просил о помощи. А что насчет того, кто умрет из-за того, что ты видел ее лицо? Они тоже заслужили? — бросаю я, хотя сам до конца не уверен, правдива ли эта часть проклятия. Интуиция подсказывает, что нет. Едва ли Каллех отправила бы меня сюда, если бы из-за каждого взгляда на нее погибал невинный человек. Даже если бы это было так, она наверняка предупредила бы меня. Но сельчане истово в это верят, поэтому я все равно выплевываю эти слова, добиваясь, чтобы каждое из них попало в цель.

Лицо мальчика мгновенно белеет.

— Говори. Что происходит, когда ты смотришь на Прачку? — Заставить его произнести это вслух — вполне заслуженное наказание.

— Умирает кто-то из тех, кого ты любишь, — хрипит он, и в его глазах набухают слезы.

— Ты об этом не подумал? Даже не прикинул, к чему это приведет? — Я швыряю его на землю с такой силой, что ботинок слетает с ноги и катится в воду. Краем глаза я кошусь на Прачку. Она не сдвинулась с места, но подняла голову и внимательно смотрит на меня. Глаза покраснели, дыхание тяжелое, руки и лицо измазаны грязью. Из разбитой губы сочится кровь, и новая волна ярости прокатывается по моим костям.

Это злость не на нее. Это ярость при виде того, что я ненавижу больше всего — боли, причиняемой ради забавы, страха или мести, будто этому ребенку причитается фунт плоти и крови за ее прошлые грехи.

У кого-кого, а у меня есть все основания ненавидеть ее. И я убью ее, это правда. Но сделаю это быстро. И уж точно не стану пытать ее меж тем просто ради садистского удовольствия.

— Прости, — шепчет мальчик, и мой взгляд резко возвращается к нему. Он смотрится на Прачку. — Честно, прости. Пожалуйста, не убивай никого. Я не думал. Я просто…

Мальчик уже вовсю ревет, по его лицу текут крупные, безобразные слезы, из носа течет сопля.

Выражение лица Прачки смягчается.

— Никто не умрет из-за того, что ты видел меня, — тихо, почти ласково произносит она, и вся та крупица сочувствия, что во мне шевельнулась к ней секунду назад, испаряется без следа.

Потому что она врет. Она просто не может говорить правду. Она убаюкивает ребенка ложным чувством безопасности. В этом я уверен насквозь.

Ни один человек в здравом уме не станет столь милосердным к тому, кто только что так жестоко набросился на него, и я не верю ей ни на секунду.

Мальчик пытается подняться, но поскальзывается на камне и заваливается навзничь прямо в воду. Течение здесь быстрое, и оно мгновенно подхватывает его, унося прочь прежде, чем он успевает найти опору под ногами.

Я бросаюсь следом, выискивая место поглубже, чтобы нырнуть, но не успеваю: Прачка срывается с места и сама бросается в воду. Мальчик кричит, захлебываясь, но Беа не успевает перехватить его, а когда цепь натягивается, она испускает крик боли.

— Помогите! — вопит мальчик, и Прачка изо всех сил бьет ногами по воде, словно отчаянно пытаясь спасти ребенка, который только что проявил к ней такую жестокость. Я бросаюсь за ними в реку, активируя дар скорости. Он оживает на моей руке от одной лишь мысли. Обжигающий жар придает мне сил, и я добираюсь до мальчишки всего за пару грехов, в шаге от черной дымки и обрыва в Загробный мир.

Мальчик вовсю рыдает, и в моих руках он кажется таким крошечным, что я почти чувствую вину за всю силу обрушившегося на него гнева. Ничто из этого не было правильным. Дети не должны быть способны на такую жестокость. Не должны даже знать, что она существует.