Прачка на краю реки (ЛП), стр. 24

Тео подается вперед, и кажется, будто возведенные им стены рушатся: он дружески похлопывает Гарольда по руке и подливает ему эль.

— Послушай, Исла же хворала очень долго, Гарольд. Лекарь отмерял ей считанные дни, а она продержалась целую неделю, прежде чем уйти. Прачка тут виновата не больше, чем ты или я.

Я жду, что Гарольд начнет спорить, станет сопротивляться, но он слишком погружен в воспоминания. Он продолжает крутить стакан за стаканом, думая о женщине у реки и о том, как она разрушила его жизнь — точно так же, как разрушила мою.

13 БРЕННЕН

Яркие рыжие волосы Прачки попадают в поле зрения, когда я приближаю Сейбл к реке. Седельные сумки кобылы забиты не только припасами, но и деталями письменного стола, который Тео любезно помог мне раздобыть.

Я не свожу с нее глаз, пока распаковываю тяжелые деревянные бруски, которые глухо стучат при падении. Она даже не смотрит в мою сторону, слишком поглощенная небольшой кучкой из двадцати или около того камней. Сидя на ровном участке речного дна, она складывает их в пирамидку, напевая что-то вроде детской песенки.

С поразительно твердой рукой она добавляет десятый камень, затем одиннадцатый. Башня начинает шататься, и она сжимает губы, будто боится, что от ее дыхания та рухнет. Камни все равно валится на землю, и один из них катится прямо в воду.

Она подается вперед, нашептывая что-то себе под нос, вытаскивает его обратно, выстраивает камни в ряд и начинает все заново.

Что она делает? Зачем нужны эти пирамидки? Я замечал их, когда исследовал долину, но тогда не придал этому особого значения. Они повсюду: какие-то просто лежат грудой после того, как развалились, другие стоят прочно.

Я беру две деревянные панели, составляющие основу письменного стола, соединяю шканты и пазы, как учил плотник, и жду, когда Прачка посмотрит на меня. Хоть как-то обратит на меня внимание, ведь она наверняка чувствует мое присутствие.

Но она просто начинает сначала, складывая камни в другом порядке. Я смотрю на нее, приколачивая одну ножку стола, затем вторую. Это какой-то ритуал? Магия, которую я не понимаю?

В голове кружатся слова Гарольда. Его описание Прачки — хрупкая женщина с черными волосами. Каменные пирамидки часто таят в себе магию — по крайней мере, могут ее таить. Возможно ли, что она научилась менять облик? Изменять свою внешность? Но это звучит неправильно. Даже если бы она могла, ее цепь слишком прочна. Мой взгляд снова падает на нее, и я подаюсь вперед, выискивая в звеньях слабые места. Металл выглядит точно так же, как и при первой проверке, но, пожалуй, стоит проверять его ежедневно — вместе с оберегами.

— Если ты ждешь, что произойдет что-то интересное, — подает голос она, разрывая тишину, — тебя ждет сильнейшее разочарование. — Она продолжает складывать камни, даже не удосужившись взглянуть на меня. И пирамидка вновь разваливается.

В памяти всплывает образ каменного тура, отмечающего вход в Венгач, и Марсайли, прислонившуюся к нему в день нашего первого поцелуя, но его тут же сменяет образ ее безжизненного тела. Я зажмуриваюсь от резкой боли в груди — тиски сжимают сердце так сильно, что мне едва хватает воздуха.

— Что ты делаешь? — срывается с моих губ помимо воли. Я не хочу с ней разговаривать. Предпочел бы потратить время на сбор информации и исполнение клятвы, но сейчас мне нужно заставить ее прекратить. Я не желаю крутить в голове эти образы.

— Я складываю камни, — отвечает она, покусывая губу и балансируя очередным булыжником на самом верху. — Мне казалось, это очевидно.

Я прикусываю язык, не желая показывать, как сильно ее дерзость выводит меня из себя. Снова опустив взгляд на стол, я скрепляю последние детали, не переставая следить за ней краем глаза. Ее башня снова рушится, и она, прищурившись, начинает перекладывать камни по-новому.

— Хватит, — рявкаю я, но она игнорирует меня и продолжает строить.

Я врываюсь в палатку, затаскиваю стол внутрь и ставлю его в угол. Разумеется, если я дам ей еще немного времени, это увлечение пройдет. Я жду пять минут. Десять. Но когда выхожу снова, она все так же сидит на земле и складывает камни.

Гнев закипает в крови: камни падают, и она начинает сначала.

И снова.

И снова.

И каждый раз они со стуком и грохотом разлетаются по земле.

— Во имя Судеб, какого черта ты этим занимаешься? — наконец не выдерживаю я.

— Тебе-то какая разница, что я складываю камни? — отпаривает она, даже не удобопопытавшись поднять на меня взгляд.

Ярость, поднявшаяся во мне, настолько сильна, что у нее нет названия. Я задействую свой дар страха, и она замирает, рука зависает над пирамидкой.

— Прекрати, — произношу я убийственным шепотом.

Она наконец встречается со мной взглядом.

— Нет. — Она подкрепляет слово тем, что дрожащей рукой водружает наверх еще один камень.

Я стискиваю зубы. Мужчины храбрее ее — те, с кем мне доводилось плечом к плечу сражаться в битвах, — реагировали на мой дар куда острее. Как ей удается почти не поддаваться?

— Перестань использовать на мне свой дар. Это не сработает, — бросает она, будто читая мои мысли.

Я не отключаю дар. Даже если она делает вид, что он ее не трогает, это не может не сказываться. Башня рушится на землю, и она принимается за работу заново.

— Зачем ты складываешь эти чертовы булыжники? — шиплю я, и мое раздражение нарастает до невыносимого предела. Не только потому, что она меня не слушает. Не подчиняется моим приказам. А потому, что это бессмысленно. Неужели она собирается бесконечно строить их всю ночь, прекрасно понимая, что они все равно не устоят?

— Что еще ты мне предложишь? — спрашивает она, склонив голову и водружая на конструкцию еще один камень. Он падает, она вздыхает и начинает сначала. — Слишком облачно, чтобы разглядывать созвездия.

— У тебя слишком много камней. И все они примерно одного размера. Слишком круглые. Они так и будут падать.

— Откуда тебе знать? — говорит она, снова принимаясь за дело.

— Да знаю. Как ты сама этого не видишь?

Она закатывает глаза. Камни падают. Снова. И снова, а мой гнев растет с каждой новой попыткой. Зачем она делает это, если результат заведомо обречен на провал?

— Разве это не самое точное определение безумия? — спрашиваю я, направляясь к ней быстрым шагом. Потому что я больше не могу этого вытерпеть. Звук падающих камней заставляет мою кровь закипать. — Делать одно и то же снова и снова, ожидая иного результата?

— Может, я и безумна, — отвечает она, и я замираю. Неужели все дело в этом? Что целый век одиночества свел ее с ума? Возможно, но я так не думаю. Она умнее. Хитра, и я не собираюсь ее недооценивать. Здесь кроется что-то еще.

— Зачем ты строишь эти туры? — спрашиваю я, чувствуя жизненную необходимость узнать ответ. Не только потому, что это может оказаться критически важной информацией, но и потому, что мне хочется понять ее — хотя бы затем, чтобы уничтожить наверняка. Она не отвечает. — Почему ты не принесешь другие камни? И почему их так много?

— Почему тебя это так волнует?

Я плотно сжимаю губы, и она тяжело вздыхает.

— Потому что мне скучно, — наконец поворачивается она ко мне. — Ты мог бы позволить мне порыться в твоих сумках и посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь более подходящего, чтобы себя развлечь?

В груди нарастает напряжение. Она прекрасно знает, что лежит в моих сумках — оружие. Вещи, которые она могла бы использовать, чтобы навредить мне или кому-то еще.

— Сочту это за отказ, — бурлит она в ответ на мое молчание. Башня рушится, и она начинает сначала, казалось бы, ничуть не расстроившись. Снова падение, цикл повторяется — строительство и крах, пока я больше не могу этого выносить. Я поднимаюсь на ноги, отчаянно желая уйти, но по мере того, как я иду к палатке, стук камней замедляется, и я ловим себя на том, что подсознательно считаю. Четырнадцать. Пятнадцать. Она замирает, и я останавливаюсь, поворачивая голову. Шестнадцать. Прачка приподнимается на колени. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.