Прачка на краю реки (ЛП), стр. 21

Шаг.

— Вон та, видишь, те шесть, что соединяются вместе? — я рисую пальцем в воздухе. — Это Веселая Молочница.

Его рука на мгновение замирает над поделкой, и мои губы едва заметно подергиваются.

— А вон та, правее — это Килтовый Воин.

Он на миг бросает взгляд туда, куда я указываю.

— Ты несешь чушь, — бросает он, возвращаясь к работе, но нож начинает срезать стружку куда резче и грубее. Улыбка трогает мои губы.

— Ну конечно, несу. Я ведь не изучала астрономию до того, как очутилась здесь. Настоящих их имен я не знаю.

Чирк. Чирк. Чирк. Ритм ускоряется. Становится острее.

— А вон ту звезду я зову Раздраженным Стражем. — Я указываю на точку в небе прямо над его головой и готова поклясться, что он только что по-настоящему зарычал.

Искорка победы греет грудь, и я улыбаюсь. Я пробиваю его броню.

— А та…

— А есть среди них та, что зовется девчонкой, которая никак не научится вовремя закрывать рот? — спрашивает он, и я громко смеюсь — настоящим, искренним смехом. Это так приятно. Еще одно ощущение, которого у меня не было чертовски давно. — Нет, я ее еще не заметила. Но обязательно дам знать, если увижу.

Он качает головой, сжав зубы.

— А вон та…

— Мне плевать, как ты их называешь! — бросает он, бросая свою деревянную поделку.

Я откидываюсь назад, совершенно не тронутая его гневом.

— Можешь назвать мне их настоящие имена.

Он тяжело вздыхает, подбирая фигурку с земли, с каждой секундой распаляясь все сильнее, и при этом упорно не замечая ничего забавного в своем поведении.

— Или ты их и сам не знаешь? — поддразниваю я, не в силах остановиться. Я подпираю подбородок рукой. — Это было бы логично. Ты ведь солдат, а не ученый.

Чирк. Чирк. Чирк.

— Можешь рассказать мне что-нибудь другое. Подойдет вообще что угодно.

Чирк.

— Например, о селении. Дальбасейле. Каково оно теперь? Я так давно там не была.

Он замирает, сузив глаза так, будто отказывается мне верить.

— Что, не о селении? Тогда о тебе? У тебя есть семья? Может, возлюбленная? — я выразительно подмигиваю, шевеля бровями.

Его рука вздрагивает, и кончиком ножа он откалывает от бруска лишний кусок. Ругаясь сквозь зубы, он швыряет дерево в костер.

— Чертова женщина, — цедит он. — Заткнись!

Взгляд, которым он меня награждает, отнюдь не кажется шутливым. Мне хочется дать отпор, посоветовать ему привыкать. Напомнить, что это не моя вина, будто он застрял здесь со мной, но я прикусываю язык. Что-то в его энергетике неуловимо изменилось, и почему-то мне кажется жестоким давить на него дальше.

По крайней мере, на сегодня.

Если он думает, что я буду молчать все время, пока он здесь — при том, что годами мне не с кем было перекинуться и словечком, кроме самой себя, — он глубоко заблуждается.

Я делаю вид, что зеваю, широко раскинув руки.

— Ладно, хватит твоей болтовни. Кто бы мог подумать, что на охрану ко мне пришлют такого языкастого солдата? Уверена, для тебя это станет шоком, но мне вообще-то нужен мой прекрасный сон, — заявляю я.

Он тяжело выдыхает, и по сжатым в кулаки ладоням я вижу, что он с трудом сдерживает ответную реплику.

Я ложусь и закрываю глаза, прислушиваясь к стрекочащим сверчкам и кваканью лягушек. Скрежет ножа по дереву перекрывает эти звуки, но в его размеренной земной монотонности есть что-то успокаивающее. Я уже почти проваливаюсь в сон, когда его грубый голос прорезает ночную тишину.

— Тебе хоть раз снились они? — спрашивает он, и я от неожиданности цепенею, широко распахнув глаза.

Ему не нужно уточнять, кто именно. Я мгновенно понимаю, о ком речь, и задаюсь вопросом: почему он так зациклен на тех, кого я убила? Неужели именно поэтому Судьбы и отправили его сюда? Чтобы узнать причину моих преступлений? Если так, то и он, и они будут горько разочарованы.

Я притворяюсь им и молчу. Если ему не обязательно отвечать на мои вопросы, то и я не обязана отвечать на его. Я ничего этому человеку не должна. Уж тем более — объяснений. Но он не двигается с места, ожидая моего ответа, и покалывание его взгляда на моей спине не дает мне покоя.

Я вздыхаю.

— Я представляю их лица каждый день, — признаюсь я, закрывая глаза от накатывающей волны печали, которая грозит поглотить меня целиком.

Ему требуется несколько мгновений на раздумья, прежде чем ответить, словно он взвешивает мои слова.

— Ты знаешь их имена? — спрашивает он, и это снова застает меня врасплох. Для него это звучит слишком лично.

— Откуда ты родом? — спрашиваю я в ответ.

Ночь замирает.

— Если ты скажешь, откуда ты, я отвечу на твой вопрос, — говорю я, стараясь выдерживать ровный тон.

Он делает паузу, но в конце концов уступает:

— Фьодхкаол. Самый край деревни возле большого холма, — произносит он, и я расслабляюсь. Это совсем другой конец королевства, глубоко в владениях Ткача.

Я собираюсь с духом, чтобы сдержать свою часть уговора.

— Хелен, Ханна, Кэти, Аманда. — Ком подступает к горлу, но я пересиливаю себя. — Патрик и Марсайли. — Мой голос трескается на последнем имени, имени моей последней жертвы, и я чувствую, как он напрягается. Правда, я не могу понять: то ли от боли, слыша, как я произношу каждое из их имен вслух, то ли от удивления, что я их помню.

От него исходит ненависть — пульсирующими волнами, которые вонзаются в мою кожу, впиваются под нее, но я понимаю, что это не делает мой стыд сильнее. Он просто не может ненавидеть меня за содеянное больше, чем я ненавижу себя сама.

Когда он наконец заговорил снова, голос его звучал еще жестче, чем прежде. — Ложись спать, — приказывает он. Скрежет его ножа по дереву остается единственным звуком на несколько долгих мгновений, прежде чем хруст камней под отступающими шагами не дает мне понять, что я наконец осталась одна. Но даже на расстоянии его ненависть не утихает. Если уж на то пошло, она стала еще гуще. Тяжелее и настолько мощнее, что я невольно задаюсь вопросом: а не отделяет ли его всего один волосок от того, чтобы вернуться и нарушить свое обещание?

Вдруг он решит перерезать мне горло, чтобы проверить, действительно ли меня нельзя убить?

Надеюсь, что нет.

Приходить в себя после такого потребовало бы чертовски много времени.

Я не видела снов уже очень давно. Ни разу с того дня, когда в двадцать три года меня приговорили к этому месту. С того дня, как меня прокляли и привязали к этому речному дну. Все будто замерло. Мое тело. Время. Мои воспоминания. Наверное, это тоже часть наказания — невозможность сбежать даже во сне. Напоминание о том, что я никогда не увижу ничего, кроме окружающих меня деревьев и неба, ставшего моей тюрьмой.

Но сегодня ночью, когда я проваливаюсь в сон, все меняется.

Блеклые, приглушенные цвета пляшут на периферии зрения, напоминая зачатки картины. Я тянусь, чтобы ухватить их, но они похожи на расползающиеся нити, и чем сильнее я тяну, тем быстрее они распускаются.

Какой-то звук пробивается сквозь густой, затуманенный мозг.

Воспоминание?

Нет. Оно не цепляет сердце так, как вещи из прошлого. Я не могу разобрать звук, но он мягкий и ритмичный. И слышится голос. Женский, судя по высоте. На этот раз я тянусь к нему осторожно, стараясь не спугнуть, но даже от самого легкого прикосновения он рассыпается на осколки.

12 БРЕННЕН

Я благодарен за пересеченную местность, пока Сейбл лавирует между деревьями. Это необходимое отвлечение после того, как вчера из уст монстра так небрежно прозвучало имя Марсайли. Я ворочался и не сомкнул глаз часами, не в силах выкинуть этот звук из головы. Даже сегодня, наблюдая за драконом и Прачкой, я не мог от него отделаться.

Ее голос дрогнул, когда она произнесла его. Фальшивая демонстрация сожаления, но почему именно на ее имени она решила показать эмоции? Возможно ли, что она знает больше, чем показывает? Неужели она каким-то образом догадывается, кем и чем Марсайли была для меня?