Магазин волшебных питомцев 3 (СИ), стр. 42

«Красиво цветёшь», — послал я.

«Знаю».

«А петь?»

Постарался собрать ощущение звука, чтобы передать, о чём речь. Получился образ: вибрация, идущая по воде, протяжная, тёплая, зовущая. Не удержался и прибавил к этому: «Спой, светик, не стыдись».

И вот тут его проняло. Ответ пришёл пластом ощущений, спрессованных и очень старых. «Пел. Долго пел. Звал. Никто не пришёл. Пел снова. И опять никакого толка. Пел третий раз — впустую. Дорого. Пусто. Больше не пою. Жду».

В конце последовал тяжёлый, накопленный за десятилетия голод. Не по еде. По завершению. Цветок, который никто не опылил. Никакого потомства до самой старости. Это жизнь, прожитая зря.

Всё встало на свои места. Кувшиночные серенады — это не песня. Это реклама. Акустический канал привлечения опылителей, заточенный под конкретную аудиторию из болотного Разлома. Аудитория осталась дома. Реклама крутилась в пустоту три сезона подряд, сжигая ману, — и организм, будучи разумным ровно настолько, чтобы считать издержки, свернул кампанию.

А заодно перевёл цветение в аварийный режим: раз в десять лет, на всякий случай, вдруг кто забредёт. Он не разучился петь. Цветочек обиделся.

Я расширил восприятие и прошёлся по дну озера. Теперь, с десяткой Восприятия, это стало заметно проще. Ещё один такой же, в северной части. Ещё два у восточного берега, поменьше. И дальше, у камышей, что-то совсем крупное.

Хорошо. Значит, вопрос решается не уговорами.

Вопрос решается опылителями.

Осталось только понять, кого же нанять на эту роль?

Глава 14

Кандидат

Я вернулся в собственное тело, как возвращаются из глубокого погружения — рывком, с ощущением, что барабанные перепонки только что выровняли давление. Шумно выдохнул, открыл глаза.

Мир никуда не делся. Он просто жил своей жизнью.

Солнце просвечивало сквозь ивовую листву и рассыпалось по песку мелкими подвижными пятнышками. Пахло тёплой корой, тиной и почему-то мёдом. Над водой висели стрекозы, вдали крякали утки. Рядом сидела Стася и самозабвенно тискала Черныша.

— А кто это у нас такой чёрненький? А кто это у нас такой лапушка? Ты же лапушка, да? Ты же самый настоящий милаха…

Котёнок лежал у неё на коленях кверху пузом, как шерстяной носок, и мурчал с таким звуком, будто внутри у него работает маленький трактор. Одна передняя лапка периодически подёргивалась во сне.

— Как медитация? — спросила девушка, не отрываясь от котёнка.

— Нормально, — я потёр лицо ладонями. Кожа была тёплая, слегка стянутая от солнца. — Узнал много нового о местной флоре и фауне.

— Прямо-таки узнал?

— Карась мне сообщил, что ил вкусный. Дважды.

Стася засмеялась — негромко, чтобы не будить Черныша.

— Нет, серьёзно, — она повернула ко мне голову. — Это, наверное, удивительно — уметь вот так… общаться с природой. Слышать всех.

— Удивительно, — согласился я. — Только мозги от этого могут расплавиться и вытечь через уши. Тонкой такой струйкой.

— Ну а как ты хотел? — она пожала плечом. — Приручение — это разновидность ментальной магии. Одна из самых тяжёлых, кстати. У нас в МГАМИ есть факультет зоомагии, там ребята после практики ходят как… — она поискала сравнение, — как выжатые тряпочки. Бледные, с синяками под глазами. Им даже запрещают больше двух часов подряд работать со зверями, у них норматив, чтоб не перегрели извилины. Кстати, а ты не думал о поступлении?

— Стася, — сказал я с лёгкой укоризной. — У меня магазин, времени и так ни на что не хватает. Не вижу я себя студентом, нужно думать о бизнесе.

— Ну… есть заочное отделение. Но придётся сдавать экзамены по полной программе.

— Хорошо, обязательно подумаю, — сказал, чтоб не обидеть.

Если я и поступлю на заочку, то в силу крайней необходимости. Для реальной работы у меня есть собственная магия, знания из прошлой жизни и Система, так что учебники если и почитаю на досуге, то исключительно в целях закрытия белых пятен.

Я кивнул на Тошу. Варан лежал на прогретом песке, распластавшись всем немаленьким туловищем, и щурил сапфировые глаза.

— У вас зверей с собой на занятия брать всем можно? Не только зоомагам?

— Всем. — Стася задумчиво провела пальцем по головке котёнка. — Вообще, приходить с прирученным зверем — это…

Девушка осеклась. Я усмехнулся и закончил за неё:

— Статусно.

— Ну… да, — она неловко улыбнулась и посмотрела в сторону. — У нас на потоке только треть ребят с питомцами. Их сразу видно, они как бы… отдельно. Только я Тошу таскаю не поэтому.

— А почему?

— А куда его девать? — она сказала это резко, почти обиженно. — Просто запирать на весь день, пока меня нет? Чтоб как в зоопарке сидел? Мама его не любит. Говорит, что от него в доме пахнет болотом. Тётя Клава, домработница, вообще боится, один раз он у неё сырую курицу со стола стащил, так она увольняться собиралась. А папе…

Пауза получилась короткая, но такая, что в неё можно впихнуть «Войну и мир». Девушка закончила:

— А папе некогда обращать внимание на то, что не про бизнес.

Я промолчал. Есть вещи, на которые лучше не отвечать вслух, особенно если ты знаешь про её отца чуть больше, чем она сама.

Забавно, я же вообще не думаю о ней как о «дочери Беломора». Совсем. Есть Виктор Аркадьевич — холодный змей, который методично душит мелкие зоомагазины по всему городу, чтобы выстроить свою уютную монополию. И есть Стася, которая паяет разрядники, вправляет камни в ошейники и таскает на пары гигантскую ящерицу, потому что дома Тошеньку никто не любит.

Вопрос только в том, что будет, когда она узнает о делах отца? Не разозлится, нет. Просто окончательно разочаруется. А это гораздо хуже и гораздо медленнее проходит.

Ладно. Сейчас есть дела поважнее. Например, заставить цветы петь.

Пых спал на песке, раскинув лапы. Живот мерно вздымался, округляясь, как пушистый бейсбольный мяч. Раз в полминуты хомяк всхрапывал так, что вздрагивала листва.

Маруся всё-таки спустилась с ивы. Убедившись, что варан её не преследует, Лекарская макака нашла на земле упавший плод — колючий, размером с кулак, буро-зелёный, похожий на каштан-переросток. Теперь она сосредоточенно тыкала в него палочкой. Тыкала не абы как: перехватывала палку, меняла угол, пробовала подцепить под шип. Латунная шерсть на её загривке блестела, как надраенный самовар.

Лис бросил тряпку и переключился на здоровенное бревно. Старое, ошкуренное водой, оно лежало одним концом на песке, другим уходя в воду. И на нём, у самой границы, сидел Коша.

Он смотрел вниз, на своё отражение. Отражение смотрело на него. Коша наклонил голову. Отражение наклонило голову. Котёнок вытянул шею и понюхал воду — так близко, что почти коснулся её носом. Резко отдёрнулся.

Потом очень осторожно, будто пробуя горячее, протянул переднюю лапу и коснулся поверхности. По зеркалу пошли круги, и котёнок в озере рассыпался на дрожащие полосы.

Коша отдёрнул лапу и с брезгливым видом затряс ею в воздухе — быстро-быстро, как делают все кошки мира, наступив в лужу. Потом тряхнул ещё раз, для верности. Посмотрел на успокоившуюся воду.

И снова полез трогать.

— Он с ума сойдёт быстрее, чем вода перестанет колыхаться, — заметила Стася.

— Ему два месяца, он изучает мир эмпирически, — я позволил себе усмешку. — Ставит опыт. Повторяемость результата — основа науки.

— Угу, а потом булькнется вниз, и будешь его сушить, — умилилась Стася и помассировала лапку Чернышу.

На бревно взлетел Лис.

Фенек подскочил сзади, припал, замер… и мягко, совершенно щенячьим движением прикусил мантикору за холку. Коша взвился с воплем оскорблённого достоинства.

Бревно качнулось. Оба зверя разъехались лапами в разные стороны, Лис ушёл задом к воде, Коша — вбок, крылья распахнулись сами собой и захлопали, гоняя воздух. Полсекунды они балансировали над озером, вцепившись когтями в мокрое дерево.

Потом Коша совершил манёвр, достойный протокола: обогнул фенека по внешнему краю бревна, прижавшись брюхом к древесине, спрыгнул на песок и бодрой трусцой ушёл на берег. Весь его облик сообщал, что именно это и планировалось с самого начала. Лис остался на бревне, тявкнул ему вслед и сел, довольный собой.