Магазин волшебных питомцев 3 (СИ), стр. 41

Двинулся дальше, вперёд. Распустил восприятие по воде. Сначала пришёл фон: густой, ровный, сплошной. Растительная масса не даёт очертаний, она просто есть. Как гул трансформаторной будки или работающего вентилятора. Кувшинки ощущались именно так. Нет нервной системы, нет фокуса, не за что зацепиться, не с кем разговаривать. Всё равно что пытаться выйти на связь с обоями.

Значит, надо глубже. Точнее, надо нырять. Я откинулся на спинку лавочки. Никогда ещё не ставил таких опытов над своим мозгом. Но что поделать? Развиваем экстрасенсорные навыки в полевых условиях.

Ветер прошёл по коже предплечий, обдул лицо. Солнце пятном лежало на веках, тёплое, оранжевое. Хорошо.

И я нырнул.

Ощущение оказалось абсолютно физическим. Как будто с разбега уходишь в воду, и она смыкается над головой. Свет меркнет, звуки уплощаются, давление наваливается со всех сторон разом. Тёмная торфяная толща. Взвесь. Косые столбы света, гаснущие на глубине двух метров.

Рыбы. Они пришли не образами, а ощущениями. Плотная стайка мелочи у самой поверхности — уклейки или верховки. Эти ребята воспринимались как одна большая нервная искра, дёргающаяся туда-сюда без всякой мысли. Ниже, у стеблей, возились караси: медленные, тупые и очень довольные. Ещё ниже, в тени коряги, лежала щука — узкий холодный сгусток чистого намерения, направленный вперёд, как стрелка компаса.

Я потянулся к карасям. Послал простое: «тихо, спокойно, я не съем». Карась повернулся боком и сообщил:

«Ил вкусный».

«Понял. А наверху, где большие листья, там что?»

«Ил вкусный. Личинка! Очень вкусная».

Отдельная часть моего сознания вежливо интересовалась: «Денис Валерьевич, майор полиции в отставке, вы сейчас всерьёз опрашиваете карася в качестве свидетеля? По делу о непоющих цветах?»

В прошлой жизни за такое меня бы отвезли на Канатчикову дачу. Я двинулся дальше, к зарослям, вниз, к самому дну, туда, где вода становилась совсем чёрной, а ил лежал слоем в полметра.

И там я на что-то наткнулся. Большое. Холодное. И очень, очень старое — с той специфической густотой ощущения, которая бывает только у долгоживущих. Но оно живое, с нервной системой, хоть и странной. Существо даже не заметило меня. Просто оказалось рядом, как оказывается рядом стена, если идти в темноте.

Я отшатнулся… и непроизвольно вылетел наверх, к солнцу, к иве, к комарам.

Дёрнулся всем телом.

— Ой! — Стася прижала к себе котёнка. — Что случилось? Ты вздрогнул.

— Просто случайно заснул, — отмахнулся я, а сердце колотилось как заведённое.

Блёстка немедленно нарисовалась передо мной с проверкой. Полетала рядом ломаными линиями и унеслась к воде. Крохотная птичка зависла, дёрнулась вбок, снова зависла, и мошкара над камышами стала стремительно редеть.

Пых выбрался из-под лавки на солнышко. Обнюхал какой-то корешок, погрыз. Перевернулся на спину, раскинув лапы, и продолжил спать. Живот у него подрагивал в такт дыханию.

Слева от меня, на камне возле воды, что-то щёлкнуло. Я скосил глаза. Кусок минерала вдруг оказался хамелеоном. Ранго проявился на долю секунды — ярко-зелёный, с независимо вращающимися глазами. Втянул язык вместе с прилипшим комаром, деловито прожевал и снова слился с камнем.

— Молодец, — сказал я тихо. — Вот тебе премия.

Коша тем временем гонял мелких птиц.

Синицы расселись в кронах, к земле спускались только за семенами, и мантикор караулил их из-за корня. Караулил он, надо сказать, отвратительно: хвост ходил ходуном, задние лапы приплясывали на месте, а в последний момент он всегда прыгал слишком рано.

Птички улетали с возмущённым «ци-ци-ци». Взлетали сухие листья, взмывали вихрем и оседали. Котёнок разворачивался, встряхивался и трусил обратно за корень, очень довольный собой.

У воды происходила другая драма. Лис нашёл какую-то тряпку — грязный обрывок брезента. И, естественно, тряпка оказалась в пасти у Тоши. Фенек ухватился за свободный конец и упёрся всеми четырьмя лапами. Дёрнул. Зарычал тоненько. Дёрнул ещё раз, отскочил, снова вцепился и замотал головой.

Варан просто держал. Не тянул, не рычал, но и отпускать не собирался. Просто держал и смотрел, как фенек скачет вокруг.

— Так, — сказала Стася, наблюдая. — Мне кажется, у них получается подружиться.

— Просто Тоше запретили его жрать, вот он и отыгрывается иначе.

Я потёр лоб, потом провёл обеими руками по лицу и попытался встряхнуться.

— Слушай, — сказала Стася. — Ты какой-то… не отдыхающий. Наоборот, напрягающийся. Сидишь, будто пытаешься решить, как выносить мебель из горящего дома.

— Почти угадала, — отозвался я. — Считаю квартальную выручку в уме.

— Врёшь, — фыркнула девушка и почесала котёнка под подбородочком.

— Вру, — согласился я.

И понял, что действительно вымотался. Во рту пересохло. В висках стоял тупой гул — не боль, а именно гул, будто в голове работал насос. Так бывает после восьми часов на камерах наблюдения: вроде сидел на стуле, а как разгружал вагон.

Открыл интерфейс.

Свободные очки характеристик: 5

Ого, совсем замотался и напрочь про них забыл. Так-с, развернём все характеристики и посмотрим, куда вложить.

Сила: 12. Ловкость: 9. Выносливость: 13. Интеллект: 11. Воля: 31. Восприятие: 7.

Всё ясно. Воля — тридцать один. Красивая, жирная, страшная цифра, которой можно приручать зверей выше своего ранга. А Восприятие — семь. Я туда ни одного очка ещё не добавлял. Это как поставить на «Жигули» двигатель от гоночного болида, оставив штатные фары. Мощность есть. Дороги не видно.

Ныряя в озеро, я так измотался, потому что пытался продавить огромный объём информации через игольное ушко. Интеллект тоже не на высоте. Одиннадцать. Выше среднего, но всё равно мало. Притом что именно он даёт основной прирост маны. А магическая энергия у приручителя это не роскошь, а расходник, который я жгу вёдрами.

Короче, сам себе устроил роскошный перекос. Качал только то, что уже хорошо работает. Пора срочно исправлять! Два очка — в Интеллект. Три — в Восприятие.

Характеристики обновлены. Интеллект: 13. Восприятие: 10

Резерв маны: 249/249

Примечание: Поздравляем. Вы наконец-то вспомнили, что у мозга есть не только упрямство!

И меня окатило, как будто изнутри, по мозговым извилинам, прошла холодная чистая вода. Гул в висках утих. Картинка мира стала резче, звуки начали восприниматься чётче, будто с фильтрацией по частотам. Я вдруг услышал, как в прибрежных зарослях шуршит конкретная камышовка, как ива над головой поскрипывает веткой о ветку, как сопит возле лавки Пых… хотя вот этот звук и так перекрывал все остальные. Какой там сопит? Храпит на всю округу!

Ощущение было такое, будто я двенадцать часов проспал.

— Ты чего улыбаешься? — подозрительно спросила Стася.

— Отдохнул, — сказал я.

— Странный ты сегодня. Хотя… ты всегда такой.

Активирован навык: «Поиск жизни»

Второй нырок вышел совсем другим. Не продавливание, а плавное погружение. Легко, как выдох. Я прошёл сквозь уклеек, мимо карасей, мимо щуки — та ощутила меня и ушла глубже. Опустился ко дну.

Существо сидело там, как картофелина в лунке. Зарытое в ил полностью, целиком. Округлое, шириной с колесо от грузовика, плотное. Ни глаз, ни плавников, ни рта, ни конечностей. Но ощущалось оно не как обычное растение, а как разумное существо. Ну, пусть не разумное, но всё же обладающее фокусом внимания.

Клубень. Один из тех семидесяти трёх, что закопали здесь ещё до развала Империи. За семьдесят лет он вырос до размеров бочки и, кажется, обзавёлся чем-то вроде мнения.

Клубневик. Пусть будет клубневик, надо же как-то называть фигуранта. Я осторожно коснулся его сознанием. Отозвался этот господин неохотно. Так отвечает вахтёр, оторванный от кроссворда.

«Занят».

«Чем?»

«Цвету».

И я вдруг увидел это целиком: от него вверх, сквозь толщу воды, уходили корневища и черешки — десятки, толстые, как канаты. На верхнем конце каждого сидел лист и цветок. Все перламутровые кувшинки на этом участке озера принадлежали ему. Были частью единого организма. Он не «под кувшинками». Он и есть кувшинки.