МУР 1951 (СИ), стр. 70
А за спиной Ванина стоял Ильин.
Заместитель начальника Главснаба, номенклатурный туз с золотыми коронками и правительственным пропуском в кармане. Человек, который мог входить в квартиры сталинских дипломатов средь бела дня под видом музейных комиссий и распоряжаться эшелонами с трофеями, не боясь милицейских патрулей. Брать такую фигуру простым наскоком оперов из райотдела — верное самоубийство. Тут требовался точный хирургический удар, в котором признания Ванина должны были стать спусковым крючком.
Закончив со швом, Алексей разогрел на примусе баночку с клеем, аккуратно наложил с изнанки полосу свежего небеленого холста из запасов подрамника и прижал заплатку тяжелым чугунным утюгом через лист газетной бумаги.
Оставалось главное — лицо картины.
Платонов достал деревянную палитру, выдавил из свинцовых тюбиков густые капли жженой сиены, краплака и кобальта. Запах терпентина мгновенно перебил гарь. Сыщик взял колонковую кисть номер три, смешал колер на деревянной дощечке, подбирая точный оттенок закатного московского неба, и осторожно, легкими точечными касаниями начал закрывать шов.
Краска ложилась послушно, пряча грубую нить под теплым, золотистым слоем вечернего света. Сквозь заново рожденные мазки снова проступали темные силуэты кремлевских башен, холодная синева реки и чистая, не знающая человеческой скверны заря.
Картина дышала. Она выстояла против кованого сапога точно так же, как выстоял город за окном.
Алексей отложил кисть, вытер руки ветошью и посмотрел на стенные часы. Стрелки неумолимо подбирались к половине десятого вечера. До последней пригородной электрички с Ярославского вокзала оставалось меньше сорока минут.
Сыщик подошел к койке, достал из-под обломков матраса свой штатный наган, проверил ход барабана и щелкнул бойком вхолостую. Механизм работал мягко, без задержек. В карман куртки легли четырнадцать запасных патронов в картонной пачке, завернутый в клеенку дневник с немецкой картой Бреслау и острый, как бритва, трофейный складник.
Накинув москвичку и поправив шерстяной шарф, Платонов бросил последний взгляд на стол. Картина сохла под мягким желтым кругом лампы, словно безмолвный часовой, оставленный караулить его разоренный дом.
— Подожди немного, — негромко бросил старлей полотну, поворачивая ключ в замке. — Вернусь — допишем.
Дверь захлопнулась. В подъезде было темно и морозно, а впереди лежала ночная дорога на Подлипки, где на заснеженных путях решалась судьба чужого золота и его собственной жизни.
Пригородный поезд на Мытищи полз сквозь ноябрьскую тьму натужно, с протяжным сиплым стоном паровозной топки, отдуваясь на каждом полустанке клубами вонючего угольного чада.
В жестком деревянном вагоне было почти пусто. Под потолком сиротливо покачивался засиженный мухами матовый плафон, дававший тусклый, желтушный свет, в котором дремали двое работяг в замасленных брезентовых робах с торфяных разработок да пожилая бабка с пустой плетеной корзиной, укутанная в три платка. Окна затянуло плотной ледяной чешуей, сквозь которую не проглядывало ни огонька, и только по резким металлическим толчкам на стыках рельсов Платонов угадывал приближение к северным заставам.
Станция Подлипки встретила его слепящей, колючей поземкой, хлеставшей прямо в лицо с пустошей Ярославского направления.
Едва опер спрыгнул с обледенелой подножки на дощатый настил перрона, пригородный состав с лязгом дернулся и потащился дальше, в сторону Болшево, оставив сыщика один на один с заснеженной ночной глухоманью. Пассажирский вокзальчик — приземистый бревенчатый сруб с резным гребнем — уже спал, заперев двери на тяжелые засовы. Лишь в окне дежурного по станции тускло мерцала керосиновая лампа, бросая на сугроб косой четырехугольник света, да вдали, за высокой насыпью, слышалось мерное, глухое пыхтение маневрового паровоза, переставлявшего цистерны на запасных путях.
Алексей поправил воротник куртки, надвинул кепку на самые глаза и, стараясь не скрипеть настом, скользнул в тень за водонапорную башню.
Вдоль путей товарной станции тянулся целый лабиринт из потемневших от копоти теплушек, платформ с укрытыми брезентом станками и высоченных штабелей круглого соснового леса. Воздух здесь был совсем иным, нежели в центре Москвы: пахло сырым креозотом от шпал, замерзшим железом, перепревшей соломой и тяжелым, удушливым духом донецкого антрацита. Под ногами то и дело попадались смерзшиеся стрелочные переводы с торчащими противовесами, похожими на чугунные гири, а над путями висела зловещая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в провисших телеграфных проводах.
До полуночи оставалось десять минут.
Платонов шел по бровке насыпи вдоль третьего тупика, ступая мягко, по-пластунски, как учили в роте войсковой разведки. Правая рука в кармане грела шершавую рукоять нагана, большой палец лежал на спице курка. Все внутри было натянуто до предела: раненое плечо глухо подергивало от сырого холода, но разум работал с кристальной четкостью оптического прицела. Любая темная щель между вагонами могла таить в себе ствол трофейного автомата или кованый приклад.
Третий тупик упирался в глухой бревенчатый забор угольного склада военведа. Здесь стояли четыре старых крытых пульмана с сорванными свинцовыми пломбами и один разбитый полувагон, засыпанный снегом до самых бортов.
И прямо посреди заснеженной стрелки, на стыке двух колей, чернело неподвижное пятно.
Платонов замер за углом теплушки, вжавшись спиной в промороженную обшивку досок. Выждал минуту, вглядываясь в серую круговерть метели. Ни шороха. Ни вспышки цигарки. Ни звука взводимого затвора. Только ветер крутил снежные смерчи над рельсами, заметая свежие, еще не заветренные следы тяжелых сапог.
Сыщик бесшумно выскользнул из укрытия, держа револьвер на изготовку, и в три быстрых пружинистых шага приблизился к лежащему телу.
Капитан Ванин лежал навзничь, раскинув руки в стороны, словно пытался удержать падающее свинцовое небо.
Шинель из тонкого офицерского сукна была распахнута настежь, одна пола задралась, обнажая темно-синие галифе и расстегнутый поясной ремень с пустой брезентовой кобурой от пистолета ТТ. Лицо капитана, засыпанное мелкой снежной крупой, казалось высеченным из серого мыла. Глаза — мутные, остекленевшие, широко распахнутые — неподвижно смотрели ввысь с выражением бесконечного, смертного изумления, какое бывает у людей, получивших удар от того, от кого меньше всего его ждали.
В центре широкого офицерского лба, аккурат между сведенными к переносице кустистыми бровями, зияла круглая черная дыра с рваными, опаленными краями. Кожа вокруг пулевого отверстия была густо усеяна въевшимися крупинками пороховой копоти — стреляли в упор, приставив ствол почти вплотную к фуражке. Сама офицерская фуражка с малиновым околышем валялась в трех шагах, в сугробе, с пробитым козырьком.
Кровь на снегу под затылком уже перестала парить, схватившись тяжелой, багровой ледяной коркой, но тело под шинелью еще хранило остатки живого человеческого тепла.
«Минут пятнадцать, не больше, — профессионально, без тени страха прикинул Платонов, опускаясь на одно колено рядом с трупом. — Аккурат перед моим поездом сняли. Пришел на встречу раньше времени, нервы сдали, или хозяева вели его от самой Сухаревки».
Никакой борьбы на стрелке не было. Снег вокруг тела оставался нетронутым, без следов волочения или потасовки. Ванин сам подпустил убийцу вплотную. Стоял, разговаривал, возможно, даже закуривал от предложенной спички — на обледенелой шпале возле его правого сапога валялась обломанная папироса «Север» с целым табачным концом. Один точный, расчетливый щелчок курка — и капитан рухнул, даже не успев выдернуть руку из кармана.
Алексей спрятал наган в кобуру и принялся быстро, чутко ощупывать одежду убитого, поминутно прислушиваясь к звукам ночной станции.
Карманы шинели были грубо вывернуты наизнанку — серые бязевые мешковины сиротливо полоскались на морозном ветру. Тот, кто нажал на спуск, искал второпях: выгреб командировочное предписание, комсомольский билет, пачку трешек и папиросы. Убийца искал ключ. Тот самый латунный ключ от подвала в Бреслау, который на самом деле лежал сейчас в кармане платоновской москвички.