МУР 1951 (СИ), стр. 69
— Алешенька… сынок… живой? — из-за расщепленного косяка робко показалось заплаканное лицо тети Паши. Старуха держалась за стену дрожащими руками, ситцевый платок сбился набок, а под левым глазом наливался багровый отек.
Алексей мгновенно спрятал наган в карман куртки, поднялся на ноги и шагнул к соседке, бережно поддержав ее под локоть:
— Тетя Паша… Что с вами? Вас ударили⁈
Старуха всхлипнула, судорожно вцепившись пальцами в его рукав, и по щекам ее покатились крупные, светлые слезы, оставляя дорожки на посеревшей от пыли коже:
— Двое их было, Алеша… Около двух часов пополудни заявились. В шинелях офицерских, серых, без погон, лица шарфами замотаны. Я в коридор с кастрюлей вышла, а они уже твою дверь ломом ковыряют. Я кричать: «Караул, воры, милицию позову!», а верзила сутулый как повернется, да как толкнет меня о сундук… Ломик к горлу приставил, глаза бешеные, мутные, шипит: «Молчи, старая карга, если кишки на кулак намотать не хочешь! Мы из военной комендатуры, твоего жильца под трибунал ведут, а ты за ним в овраг пойдешь!». В комнату вломились, всё вверх дном перевернули, трещало так, будто дом рушится…
— Дядя Миша где? — глухо спросил Платонов, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, холодная ярость.
— Мишу в дворницкой заперли на засов, телефонный провод на первом этаже ножом перерезали, ироды… — старуха оглядела разоренную комнату и всплеснула руками. — Господи боже мой, да за что ж это? Ты ж с войны пришел весь израненный, день и ночь на службе пропадаешь… Картиночку-то твою за что погубили, варвары⁈ Ты ж над ней как над иконой сидел…
— Успокойтесь, тетя Паша, — Алексей говорил негромко, но в голосе его звенел металл такой плотности, что соседка невольно замолчала, испуганно глядя на потемневшее лицо старлея. — Идите к себе. Запритесь на щеколду, поставьте чайник. Мишу я сейчас выпущу, провод починим. Ничего не бойтесь. Они сюда больше не вернутся.
— Алеша, в милицию надо… На Петровку звонить! — зашептала старуха. — Это ж разбой средь бела дня!
— Сам разберусь, — отрезал сыщик. — Идите в комнату.
Проводив соседку до ее дверей и убедившись, что задвижка встала на место, Платонов спустился во двор, сбил навесной засов с дворницкой и помог выбраться перепуганному насмерть дяде Мише. Сунув деду трешку на махорку и строго наказав никому из посторонних двери не открывать, Алексей поднялся обратно в свою разгромленную берлогу.
Он закрыл за собой остатки двери, привалив ее обломком дубового шкафа, чтобы не сквозило, и остался один среди руин.
Ветер из разбитой форточки шевелил пух и солому на полу. В полумраке каморки пахло пороховым дымом минувших боев, старой пылью и поруганным покоем.
Алексей подошел к мольберту, поднял с пола растерзанный холст и бережно положил его на край уцелевшего круглого стола.
Пальцы сыщика коснулись разорванной ткани. В груди не было растерянности или страха перед могущественным синдикатом Главснаба. Там горела чистая, ясная, беспощадная ненависть.
Эти люди украли победу у сотен тысяч павших солдат, набив карманы золотом из разбомбленных силезских подвалов. Они убивали сослуживцев, грабили вдов дипломатов, скупали за бесценок металл на Сухаревке и считали себя хозяевами этой огромной, истекающей кровью страны. А теперь они посмели прийти сюда. В его единственный угол, растоптав коваными сапогами то немногое светлое, что он пытался вырастить на пепелище чужой жизни.
— Зря вы это сделали, граждане тыловики, — тихо прошептал Платонов в тишину разоренной комнаты. — Очень зря.
Сыщик достал из кармана складной нож, аккуратно срезал остатки холста с переломанных буковых реек и разложил полотно на ровной доске стола.
Время до полуночной встречи на товарной станции Подлипки еще оставалось. И потратить его Алексей собирался не на составление жалобных рапортов полковнику Дронову.
Он собирался навести порядок. Восстановить то, что подлежало восстановлению, и приготовить наган к ночному разговору на железнодорожных путях, где капитан Ванин и его хозяева ответят за каждый растоптанный мазок этой картины.
Сыщик не стал сразу браться за веник. Сначала требовалось вернуть комнате хотя бы подобие крепости.
В коридоре нашлась пара сосновых клиньев и тяжелый ржавый топор, оставленный соседями возле поленницы. Алексей вправил расщепленный дверной косяк обратно в паз, намертво заклинил расщепленные бруски в пазах и загнал три длинных четырехгранных кованых гвоздя обухом прямо в глухую кирпичную кладку стены. Старая дубовая створка встала на место туго, со скрежетом, но теперь выбить ее с одного удара не смог бы и матерый таран. Отрезанный телефонный провод на первом этаже подождет до утра — сейчас любой посторонний звонок из главка только спугнул бы тех, кто шел по следу.
В каморке гулял холодный сквозняк. Пришлось собрать с пола растоптанные книги, прижать фанерой выбитую форточку и заново растопить голландку щепками от переломанных реек мольберта. Сухой бук занялся весело, с треском, озарив закопченные изразцы жаркими алыми всполохами. В комнате постепенно запахло живой древесной смолой, вытесняя застоявшийся смрад чужого вторжения.
Когда огонь окреп, Платонов зажег уцелевшую керосиновую лампу, поставил ее в центр круглого стола и придвинул к себе изувеченный холст.
Растерзанное полотно лежало на досках, словно раненый на перевязочном столе. Два глубоких косых разреза от сапожного ножа разошлись широкими краями, нити грубой льняной саржи ощетинились серой бахромой, а масляный слой в местах удара осыпался до самого белого мелового грунта. На небе над нарисованным Кремлем зияла рваная черная рана, перечеркнутая грязным отпечатком солдатской подковы.
Обычный человек на месте опера скомкал бы эту тряпку и швырнул в печь к щепкам. Но для Алексея этот холст значил неизмеримо больше, чем просто кусок крашеной ткани.
Здесь, в этом чужом и жестоком пятьдесят первом году, где за каждым углом караулили то расстрельные статьи, то призраки фронтовой подлости, живопись оставалась единственной тонкой нитью, связывавшей его с собственной человеческой сутью. Отдать эту картину на растерзание тыловым крысам значило признать их победу. Сдаться, превратиться в такого же бездушного винтика с кобурой на боку, готового рвать ближнего за пайку или золотой червонец.
— Хрен вам, граждане мародеры, — процедил старлей сквозь зубы, счищая кончиком ножа налипшую грязь с лицевой стороны полотна. — Не дождетесь.
В дорожном чемодане, чудом уцелевшем под завалом из соломы, отыскался жестяной флакон столярного рыбьего клея, пузырек аптечного скипидара и моток суровых ниток номер десять.
Алексей перевернул холст изнанкой вверх, расправил края на ровной поверхности стола и тщательно, миллиметр за миллиметром, принялся совмещать разорванные волокна ткани. Пальцы левой руки, стянутые свежими швами, ныли и подрагивали, но опер не обращал на боль внимания. Он зажал в зубах тонкую стальную иглу с заправленной нитью и начал сшивать разрыв частыми потайными стежками, перехватывая каждую продольную нить основы, как учили когда-то на курсах полевых санитаров.
Стежок за стежком. Петля за петлей.
Работа требовала предельного, почти отрешенного терпения. В тишине каморки слышно было лишь, как гудит тяга в печной трубе да сухо поскрипывает дранка на потолке. Мысли, еще полчаса назад метавшиеся в горячечном тупике, постепенно остывали, кристаллизуясь в тяжелый, холодный план.
Ванин назначил встречу на полночь в Подлипках.
Товарная станция на Ярославском направлении — место глухое, продуваемое всеми ветрами. Запасные пути, тупики с угольными эшелонами, склады военведа. Капитан комендатуры шел туда не для того, чтобы делиться шведским золотом или вести задушевные фронтовые беседы. Ванин был напуган, загнан своими же хозяевами и готов был зубами рвать любую преграду. Если он звал Платонова одного — значит, на стрелке готовилась зачистка. Лишний свидетель со вторым ключом от силезского тайника никому не был нужен.