МУР 1951 (СИ), стр. 66
— Табакерку? — быстро спросил Платонов.
— Ее самую, — старик скорбно покачал головой. — Работа Жан-Пьера Адора или раннего Позье, чистейшее золото семьдесят второй пробы, гильошированная эмаль по лазури и портрет матушки Екатерины. А на замке — алмаз чистой воды карат на пятнадцать, якутской огранки. Я таких вещей тридцать лет в руках не держал, со времен петроградского разорения.
— И что они хотели?
— Они хотели сбыть ее сию секунду. Не за рубли — рубли им даром не нужны, они с этих денег смеялись. Им нужно было чистое червонное золото в слитках или валюта. Американские доллары, швейцарские франки, на худой конец — английские фунты. Причем без всякого торга. Назвали сумму, от которой у наркома финансов волосы дыбом встали бы, и дали мне срок до полуночи. Сказали: «Не найдешь каналы за границу, старик, сгоришь вместе со своими часиками прямо в этой норе».
Грач подошел ближе, прислонившись к верстаку:
— Ты им камень-то вернул, дед? Или припрятал в подполье?
— Я похож на умалишенного, капитан? — с искренним ужасом вскинул руки Моисей. — Оставить у себя такую улику, когда по городу рыщет убойный отдел? Они забрали табакерку обратно. Но перед тем как уйти, тот, что постарше — сутулый такой, с оспинами на щеках и волчьим взглядом, — проговорился. Он думал, я глухой от тиканья маятников, а я каждое слово ловлю, как струну.
— О чем говорил? — Алексей почувствовал, как в груди снова туго натянулся нерв.
— Он говорил второму: «Надо скидывать шведские запасы и рвать когти к Киевскому вокзалу. Шеф нервничает, эшелон из Бреслау уже разгружают на запасных путях в Подлипках, если контрразведка накроет базу снабжения — нас всех к стенке приставят без суда».
В лавке стало так тихо, что звон ходиков показался пулеметной дробью.
Бреслау. Подлипки. База снабжения.
Кусочки кровавой мозаики начали складываться в единое чудовищное полотно. В Москве действовала не просто шайка уголовников. Это была законспирированная организация армейских тыловиков и офицеров комендатур, которые с сорок пятого года методично грабили военные эшелоны с трофеями, вывозили сокровища под видом казенных грузов военведа и теперь, почуяв близкую чистку, лихорадочно превращали старинные ценности в валюту и золото для побега.
— А насчет других покупок что? — нажимом спросил Платонов. — Вы говорили на толкучке, что они скупают металл килограммами.
— Скупают, — подтвердил старик, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Последние две недели по всей Сухаревке и Марьиной Роще рыщут их перекупщики. Берут лом золота, зубные коронки, разбитые оправы, слитки заводские с электролизных заводов — все, что можно переплавить в глухие бруски без клейм. Скупают пудами, платят новенькими пачками гознаковских купюр. Такое ощущение, старлей, будто они строят золотой ковчег и собираются уплыть на нем за тридевять земель.
— Фамилии, клички, приметы старшего? — потребовал Алексей.
— Фамилий не называли, — Рабинович развел сухими ладонями. — Но сутулый дважды назвал напарника по воинскому званию: «капитан Ванин». Сказал: «Ты, Ванин, меньше дергайся, Платонов в Москве, никуда он от нас не денется, за ним уже приглядывают».
Алексей медленно выдохнул. Земля под ногами качнулась, но лицо сыщика осталось неподвижной маской из серого камня. Грач удивленно вскинул брови, покосившись на напарника:
— Платонов? Леха, ты слышал? Твоя фамилия прозвучала! Они про тебя толковали, черти полосатые!
— Слышал, Костя, — глухо отозвался Алексей, поднимаясь с табурета и надвигая кепку на лоб. — Не глухой.
Сыщик повернулся к старому часовщику и положил на верстак тяжелую ладонь:
— Спасибо за работу, Моисей Абрамович. Запритесь на все засовы, Федю с крыльца не убирайте. Если эти волки появятся снова — не спорьте, тяните время и сразу шлите весточку на Петровку через дежурного аптекаря на Колхозной. Скажете: для майора Крида. Поняли?
— Дай вам бог здоровья, старший лейтенант, — тихо прошелестел старик, снова натягивая лупу на глаз. — И будьте осторожны. Тот, кто охотится на волков, часто сам не замечает, как вокруг него смыкается загон.
Они вышли из душной лавки в серый, промозглый сухаревский день. Ветер рвал дым из кирпичных труб, галдящая толпа барахолки все так же перекатывалась между прилавками, а у Платонова в висках набатом стучало одно-единственное имя:
Капитан Ванин.
Тот самый соучастник из комендантской роты под Бреслау, чье имя стояло в сафьяновом блокноте за плинтусом. Человек, который шесть лет назад закапывал в подвале кирхи сундуки с награбленным золотом.
— Ну и дела, командир… — Грач ошарашенно крутил головой, придерживая полушубок. — Откуда эти тыловые крысы тебя знают? Ты же с пехотой от самой границы топал!
— На фронте, Костя, много дорог перекрещивалось, — бросил Алексей, шагая к выходу из переулка. — Разберемся. Пошли к трамваю, надо доложить Кри…
— Леха! — внезапно перебил его резкий, хриплый окрик из-за угла дощатого склада. — Платонов, сукин сын, ты ли это⁈
Алексей замер на обледенелой тропинке. Рука в кармане сама собой легла на ребристую рукоять нагана, палец взвел курок до сухого металлического щелчка.
Из тени заснеженных бревен, покачиваясь на негнущихся ногах, навстречу сыщикам шагнул коренастый офицер в расстегнутой шинели с капитанскими погонами военной комендатуры. На помятом, небритом лице военного блуждала пьяная, злая и одновременно безумно радостная ухмылка.
Настоящий Платонов знал этого человека с сорок второго года.
Но для Платонова из двадцать первого века перед ним стоял призрак из чужого, смертельно опасного прошлого.
Пьяная ухмылка на лице офицера застыла, стоило ему встретиться взглядом с Платоновым. Капитан покачнулся, ухватившись рукавицей за обледенелый край штабеля, и окинул фигуру Алексея мутным, колючим взглядом с головы до начищенных сапог.
Шинель на комендаче была знатная, из плотного генеральского сукна, но полы снизу заляпаны желтой глиной товарных тупиков, а одна форменная пуговица с гербом болталась на белой нитке. От военного за три шага шибало ядреным перегаром дешевой «султыги» пополам с запахом солдатского мыла и лежалой махорки.
— Платонов… — сипло, с нажимом повторил капитан, и рука его под шинелью чуть заметно дернулась к правому бедру. — А я гляжу со спины — вроде ты, а вроде и барин какой городской. На Петровке, говорят, в чины вышел? Звездочки новые обмываешь, пока старые кореша по углам мыкаются?
Грач среагировал мгновенно, как обученный волкодав. Капитан МУРа шагнул вперед, загораживая напарника левым плечом, а правая ладонь под полушубком легла на взведенный курок нагана:
— А ты кто такой будешь, служивый, чтоб офицеру милиции на улице тыкать? А ну, отойди от штабеля, ладони покажи и документы на бочку!
Платонов понял: еще полсекунды — и начнется стрельба. Если Громов сейчас повяжет Ванина и потащит в райотдел, наружу всплывет такое, от чего вся петровская группа Крида пойдет под суд трибунала в двадцать четыре часа. Нужно было резать узел на корню, пока Костя не учуял смертоносный дух польского золота.
Алексей жестко перехватил Грача за предплечье, отвел на полшага назад и сделал шаг навстречу офицеру, растягивая губы в широкой, чуть усталой фронтовой усмешке:
— Отставить, Костя. Свой это. Однополчанин. Николай Ванин, капитан комендатуры. Мы с сорок второго под Ржевом вместе в одной траншее вшей кормили.
Ванин прищурился, в мутных зрачках мелькнуло удивление, смешанное с лихорадочным подозрением. Он явно ждал другой реакции — страха, попытки выхватить оружие или бегства. А Платонов тем временем шагнул вплотную, обнял офицера за плечи здоровой правой рукой, крепко встряхнув, и тихо, одними губами выдохнул ему прямо в ухо:
— Ты совсем с катушек съехал, Коля? Посреди бела дня у шалмана горлом брать? Чекистов вокруг мало, решил сам петлю на шею накинуть?
Капитан напрягся, мышцы под сукном шинели одеревенели, но затем плечи его чуть обмякли, и он хрипло, надтреснуто хохотнул, хлопнув Платонова по спине: