МУР 1951 (СИ), стр. 58

— Слышал, слышал. На Знаменке много шума было, до наших трущоб эхо докатилось. Редкой породы хищник был, дай бог памяти, в Петербурге до германской войны похожий случай на Фонтанке разбирали… Ну, проходите в сени, на ветру стоять старым костям не годится.

В крошечной комнатке старика пахло сушеными травами, книжной пылью и старым табаком. Вдоль стен высились самодельные стеллажи, доверху забитые дореволюционными томами в кожаных переплетах: история, философия, медицинские атласы Брокгауза и Ефрона.

Соломон Маркович, как понял Платонов из короткого разговора, был личностью в Марьиной Роще легендарной: бывший присяжный поверенный Санкт-Петербургской судебной палаты, чудом переживший все чистки и ссылки, осел здесь в тридцатые годы и стал негласным третейским судьей и ходячей энциклопедией всего московского «дна». К нему шли и старые воры решать споры по понятиям, и работяги за юридическим советом, и… майор Крид, когда нужно было нащупать невидимые нити столичного подполья.

— Что на дне шепчут, Маркович? — спросил Крид, присаживаясь на табурет и расстегивая воротник пальто. — Меня чужие интересуют. Кто в город пришел за последнюю декаду?

Старик медленно налил кипятка из медного самовара в три тонких стакана в мельхиоровых подстаканниках, придвинул гостям и негромко заговорил, аккуратно взвешивая каждое слово:

— Чужие есть, Виктор Иванович. Из Ростова прибыл небезызвестный Жорж Полундра со своей ватагой. Человек дерзкий, без понятий, на мокрое дело идет легко, как водки выпить. Но они сейчас на дно залегли у товарной станции Каланчевки, ждут седьмого числа, хотят под шумок праздничного салюта вскрыть ювелирный спецраспределитель на Кузнецком. Местные авторитеты с ними знаться не хотят — боятся, что вы всю Рощу танками перепашете, если в центре пальба начнется.

— Каланчевка, говоришь… — прищурился майор, и в светлых глазах мелькнула знакомая холодная искра. — Номера стрелок и пакгаузов знаешь?

— Знаю, отчего не знать, — старик достал из кармана огрызок химического карандаша и быстро набросал на клочке оберточной бумаги пару строк. — Второй тупик за угольным складом, вагон-ледник с оторванной пломбой. Там они сидят, водку глушат. С ними двое беглых из карагандинского лагеря, злые как волки. Осторожнее будьте, Виктор Иванович. У них автоматы немецкие припасены.

— Разберемся, — Крид свернул записку, убрал во внутренний карман и положил на край стола увесистый сверток, завернутый в серую газету — Алексей краем глаза заметил там кусок твердокопченой колбасы, пачку чая «со слоном» и папиросы. — Спасибо за чай, Соломон Маркович. Дров на зиму хватит? Если что, скажи участковому, на складе райсовета распил березовый остался, подкинут пару кубов.

— Спасибо, Виктор, дай бог тебе здоровья, — старик проводил их до крыльца, перекрестив широкую спину майора на прощание.

Они вышли на улицу. Мороз крепчал, небо над крышами бараков начало очищаться, приобретая прозрачный, стеклянный синий цвет.

Платонов шел рядом с командиром, и чувство растерянности в его душе сменилось глубоким, почти благоговейным пониманием. Этот огромный, неразговорчивый человек с белыми волосами держал в кулаке не просто убойный отдел Петровки — он держал баланс всего огромного, темного и страшного города. Для воров он был неотвратимой карой, для бродяг и забытых стариков — последней защитой, а для начальства вроде Дронова — опасной, несокрушимой скалой, о которую разбивались любые кабинетные интриги.

— Ну что, Платонов, — вдруг негромко усмехнулся Крид, покосившись на напарника из-под козырька кепки. — Насмотрелся на марьинорощинский балет? Думал, мы тут только из наганов палить умеем да протоколы строчить?

— Честно говоря, товарищ майор, не ожидал, — признался Алексей, снова доставая из кармана сухую спичку и зажимая ее в зубах. — Думал, в этих трущобах советская власть только до заката действует, а дальше закон тайги. А тут… вас боятся больше, чем комендантского часа, но при этом кланяются, как родному.

— Власть, Леха, она не в кобуре и не в погонах живет, — Крид остановился у перекрестка, оглядывая заснеженные крыши Рощи. — Власть — она в правде. Если ты закон под себя гнешь или ради галочки невиновного под топор подводишь — ты для них пес шелудивый, даже если на плечах генеральские звезды. А если ты стоишь прямо и волка от овцы отличаешь — тебя и в аду уважать будут. Запомни это, опер. Тебе после меня этот отдел держать придется.

Платонов вздрогнул, повернув голову к майору:

— Почему мне, Виктор Иванович? Вы вроде на пенсию не собираетесь.

Крид промолчал. Он лишь глубже засунул руки в карманы своего драпового пальто, посмотрел на поднимающееся над Москвой бледное солнце и медленно зашагал вперед, взметая легкую снежную пыль фетровыми ботами.

— Время такое, Алексей. Время крутое идет. Но пока мы здесь — город будет спать спокойно. Пошли к вокзалу, пора ребят на Каланчевку поднимать. Ростовские гости заждались нашего приема.

На стрелочном посту у Каланчевской товарной станции пахло жженым углем, мокрым брезентом и казенным сургучом. Дежурный железнодорожник в засаленном ватнике, едва Крид молча показал из ладони красную книжку с гербом, без лишних расспросов уступил майору тяжелый настенный аппарат с круглой бронзовой ручкой индуктора.

Крид крутанул рукоять трижды, снял трубку на толстом шнуре и негромко, но с той особой весомостью, от которой на коммутаторе Петровки телефонистки вытягивались в струнку, бросил в мембрану:

— Девятка. Соедини с дежурным по управлению. Тарасов? Крид говорит. Поднимай дежурную опергруппу на двух крытых «газонах». Громова бери, автоматчиков из комендантского взвода и шесть человек с петровского резерва. Патронов не жалеть, бронежилеты стальные захватите, если на складе остались. Куда ехать? Каланчевка, Северный тупик за угольными эстакадами. Машины глушить у виадука, подходить скрытно по насыпи. Время пошло.

Пока опергруппа пробивалась сквозь предпраздничные заторы Садового кольца, Алексей с Кридом уже прощупывали подходы к тупику.

Здесь, за высокими штабелями донецкого антрацита, город окончательно терял человеческий облик. Рельсы, припорошенные серым колючим снегом, разбегались веером к темным пакгаузам, между стрелками тяжело пыхтел маневровый паровоз-«овечка», выбрасывая в низкое небо клубы жирного пара, а над путями стоял глухой металлический лязг сцепных приборов.

Нужный вагон-ледник белел облезлой серой краской в самом тупике, упиравшемся в глухой кирпичный забор комбината. Свинцовая пломба на тяжелом чугунном запоре была аккуратно перекушена кусачками и висела на одной проволочке, а из вентиляционной заслонки на крыше тянуло едва уловимым духом махорочного дыма, сырой овчины и дешевой водки.

Костя Громов подполз по брезентовому скату угольной кучи через двадцать минут. Лицо разведчика пылало от мороза, перебитый нос под свежим пластырем воинственно топорщился, а из-под распахнутого полушубка хищно высовывался вороненый ствол автомата Судаева. Следом за ним, бесшумно перекатываясь через мерзлые шпалы, рассредоточились шестеро автоматчиков в маскхалатах поверх шинелей.

— Обложили со всех сторон, Виктор Иванович, — сипло доложил Грач, плюхаясь на брюхо рядом с Платоновым и прижимаясь к ледяному угольному пласту. — Двое бойцов на стрелке за цистернами залегли, четверо держат задний торец и глухой забор. Если кто сиганет через буфера — прямо в сугроб мордой ухнет под перекрестный огонь. Там их пятеро или шестеро, судя по голосам. Пьют, сволочи, гармошка губная пиликает.

— Заходить будем жестко, — Крид снял варежки, сунул их в карман пальто и достал из-под полы тяжелый «Маузер К-96» в полированной деревянной кобуре-прикладе. Металл затвора щелкнул с сухим, плотным звуком взведенной пружины. — Жорку Полундру и ростовских по возможности брать живьем для следствия, им еще на суде раскладывать схемы сбыта камней. А вот беглых из Караганды уговаривать не станем. Они на зоне вышак себе заработали, терять им нечего, полезут на рожон до последнего патрона. Платонов, ты с левого борта прикрываешь, я выношу запор. Громов, твои бойцы заходят следом и сразу гасят свет. По местам.