МУР 1951 (СИ), стр. 57
— Здорово, Платонов, — негромко бросил Крид, окинув комнату быстрым хозяйским взглядом и перешагнув порог. — Китель снимай. В казенном сукне сегодня гулять не с руки. Надевай что попроще, чтоб за версту ментовским духом не несло, и пошли.
— Куда путь держим, Виктор Иванович? — Алексей стащил со стула старую куртку-москвичку на ватине и поправил повязку на левом предплечье, стараясь не морщиться от ноющей боли.
— В Марьину Рощу прогуляемся, — спокойно ответил майор, засовывая руки в глубокие карманы пальто. — Пора пыль с ушей стряхнуть после твоих балерин и профессоров. В городе перед седьмым числом муть со дна поднимается, шпана зашевелилась, гастролеры из Ростова подтянулись на парад поглазеть да по карманам пошарить. Надо поглядеть, чем земля дышит.
— А машина? — Платонов глянул в заиндевевшее окно, выходившее во двор.
— На своих двоих потопаем. До Сущевки трамваем доедем, а дальше пешком. Железка колесная в тех краях только глаза мозолит.
Через полчаса они уже спрыгивали с подножки гремящего на стрелках трамвая у Рижского вокзала.
Здесь начиналась совсем другая Москва, не имевшая ничего общего с парадным гранитом Тверской или строгой чистотой правительственных кварталов. Марьина Роща встретила их сырым печным чадом, брехом цепных псов из-за глухих заборов и непролазной снежно-ледяной кашей под ногами. Деревянные кривобокие бараки в два этажа лепились друг к другу, перемежаясь старыми дореволюционными складами, сараями с поленницами дров и голубятнями, торчавшими на длинных шестах прямо в хмурое ноябрьское небо.
В переулках кружили стаи тяжелых сизых голубей. Пахло прелым сеном, дешевым самосадом, конским навозом и жареной на комбижире треской, дух которой доносился из раскрытых форточек коммуналок.
Платонов шел чуть позади Крида, машинально перекатывая во рту обломанную осиновую спичку. Желание закурить скребло горло мелкой колючей наждачкой, особенно когда навстречу попадались мужики в засаленных телогрейках, смачно смолившие «козьи ножки» из серой газетной бумаги. Алексей старался дышать глубже, придерживая раненую руку у кармана и цепко оглядывая темные проходные дворы. Для любого опера с Петровки зайти в Рощу по гражданке и без взвода автоматчиков считалось верным способом словить перо под ребро в первом же тупике.
Однако стоило им свернуть в узкий Шереметьевский проезд, как Алексей начал замечать нечто странное.
Возле низкого забора у водоразборной колонки переругивались две бабы в ватниках, набиравшие ведра на коромысла. Рядом крутился местный инвалид на самодельной тележке с подшипниками вместо колес — кряжистый мужик без обеих ног, в выцветшей гимнастерке со споротыми погонами и тяжелым кованым утюгом в руках, которым он отталкивался от обледенелой земли. Увидев шагающего по тропинке великана в драповом пальто, калека замер на полудвижении, сдернул с головы рваный танкистский шлемофон и хрипло, во всю глотку гаркнул:
— Виктор Иваныч! Батя, живой!
Бабы у колонки мгновенно замолчали, словно им перекрыли краны, торопливо подобрали подолы и вразнобой, с робкой бабьей суетливостью закивали:
— Здравствуйте, товарищ Крид… Доброго здоровьичка, Виктор Иванович…
Крид даже шага не сбавил, лишь коротко тронул двумя пальцами козырек восьмиклинки и глянул на инвалида:
— Здорово, Прохор. Керосином по дворам не спекулируешь больше?
— Ни в жисть, Иваныч! — истово перекрестился инвалид широким крестом, сверкнув золотой фиксой. — Как ты в сорок восьмом велел на артель щетки вязать пойти, так и сижу на штамповке, честное партийное слово! Ребята вчерась с Марьиной говорили, тебя вроде ранило тяжело под Снегирями? Мы ж тут свечки за тебя в церкви ставили, даром что беспартийные!
— Рано меня отпевать, Прохор. Живи спокойно. Сыну скажи, чтоб в техникум документы подавал, хватит ему по чердакам голубей гонять.
Они пошли дальше, а Платонов лишь удивленно покосился на своего начальника. Чтобы марьинорощинская шантрапа и базарные спекулянты так встречали начальника убойного отдела МУРа, которого в уголовном мире звали «Седым медведем», в голове сыщика укладывалось с трудом.
У кирпичного глухого забора бывшей чаеразвесочной фабрики дорогу им перегородили трое парней. На вид — чистые урchannel: кепки-малокозырки на затылках, хромовые сапоги гармошкой, шелковые белые шарфики под распахнутыми драповыми пальтишками и тяжелые, наглые физиономии молодых блатных, уверенных в собственной безнаказанности. Старший из них, долговязый парень с кривым шрамом через губу, лениво сплюнул сквозь зубы под ноги Алексею и полез в карман за финкой.
— Эй, дяди, закурить не…
Договорить парень не успел. Взгляд его скользнул по неторопливо надвигающейся фигуре Крида, наткнулся на светлые, неподвижные глаза майора, и вся блатная спесь слетела с парня за долю секунды, будто ее смыло ледяной водой из брандспойта. Челюсть парня отвисла, рука в кармане судорожно дернулась и замерла, а двое дружков за его спиной моментально вжали головы в плечи и попятились к забору.
— Чего замолчал, Гусь? — негромко спросил Крид, остановившись в полушаге от долговязого. Голос майора звучал не сердито, а скорее устало, как у отца, заставшего непутевого недоросля за мелкой шкодой. — Доставай железо, раз руку в карман сунул. Поглядим, чему тебя дядька в лагере под Котласом научил.
Гусь побледнел так, что оспенные крапины на его носу посинели. Он торопливо выдернул пустые руки из карманов, прижал их к груди и согнулся в угодливом полупоклоне:
— Виктор Иваныч… Бес попутал, Христом богом клянусь, не признал со спины! Думал, спекулянты с Тишинки за угол свернули! Какое железо, вы что, гражданин начальник! Я ж чистый, как слеза комсомолки, на мебельной фабрике второй месяц ящики сколачиваю!
— Знаю я твои ящики, — Крид смерил парня тяжелым взглядом, от которого тот едва не осел в сугроб. — Скажи Косому и всей вашей шелупони у Стрелецких бань: если на праздники хоть один карман в трамвае дернут или у бабы кошелку срежут — лично приду. И разговаривать в кабинете не стану. Сразу за Сущевский вал в овраг выведу и руки переломаю в трех местах. Усек?
— Все до капли понял, Виктор Иваныч! — зачастил Гусь, пятясь задом и дергая дружков за рукава. — Никакого криминала, тише воды будем сидеть, салют в форточку смотреть! Здоровья вам, батя!
Шпана растворилась в темном проходном дворе так стремительно, словно их ветром сдуло.
— Ловко вы их, — не удержался Платонов, вынимая спичку изо рта. — Вроде и ксиву не доставали, и голоса не повысили, а у них поджилки трясутся сильнее, чем перед расстрельной командой.
— В Роще, Леха, бумага с гербом мало чего стоит, — отозвался Крид, сворачивая в кривой переулок между покосившимися деревянными бараками. — Здесь люди битые, пуганые, им статьи кодекса до лампочки. Здесь только силу помнят и слово. Если пообещал вора закопать и закопал — уважают. А если пообещал невиновного из петли вытащить и вытащил вопреки всему главку — будут помнить до гробовой доски. Я этот район двадцать лет топчу, с тридцать первого года, когда тут еще с обрезами средь бела дня гуляли. Каждый камень знаю, и меня каждая собака знает.
В глубине тупика, за высоким забором из потемневшего горбыля, притаился старый бревенчатый флигель с резными наличниками — остаток богатой купеческой усадьбы, чудом уцелевший среди рабочего хлама. На крыльце сидел седой, абсолютно белый старик в поношенном ватном поддевке и валенках с галошами, крошивший сухой хлеб десятку голубей.
Увидев гостей, старик неторопливо поднялся, оперся на суковатую палку и приподнял потертую бархатную ермолку:
— Мир дому вашему, Виктор Иванович. Давно не заглядывали. Чайку испьете? У меня сегодня брусничный лист заварен, из вологодских посылок.
— Здравствуй, Соломон Маркович, — Крид пожал сухонькую старческую руку с неожиданной мягкостью. — Чай пить недосуг, дело есть на две затяжки. Познакомься: Платонов Алексей, мой старший опер. Человек надежный, порох нюхал.
Старик окинул Платонова цепким, молодым взглядом из-под кустистых седых бровей, задержался на перевязанной руке и уважительно кивнул: