МУР 1951 (СИ), стр. 37

— Леха! Вера Николаевна! — раздался с улицы зычный, торжествующий голос Грача.

Капитан влетел в санитарку, обдав всех морозной свежестью. Лицо разведчика пылало азартом, шапка сбилась набекрень, а в правой руке, обернутой чистым носовым платком, он бережно держал блестящий предмет.

— Глядите, чего у корней березы в сугробе откопали! — выпалил Костя, протягивая находку Платонову.

В свете лампы тускло блеснула полированная хромированная сталь. Это были медицинские хирургические ножницы с изогнутыми браншами — так называемые ножницы Купера, с закругленными лезвиями и клеймом ленинградского завода «Красногвардеец» на шарнире. На внутренней стороне кольца для пальца виднелась выбитая инвентарная метка: буква «Х» и три цифры.

— Хирургическое отделение, — медленно, чеканя каждый слог, прочитала Вера. — Инструмент из государственной операционной.

— Вот тебе и заезжие шпионы, — Алексей бережно принял платок с ножницами, чувствуя тяжесть неопровержимой материальной улики. — Он пришел сюда прямо после смены или перед дежурством. Вымыл руки карболовым мылом, натянул резиновые перчатки, сунул в карман анатомические ножницы и пошел на охоту.

Старлей повернулся к фельдшеру:

— Везите Катю в Бахрушинскую. Выставите у палаты двоих вооруженных милиционеров из райотдела, никого, кроме главврача, не подпускать. За ее жизнь вы отвечаете головой.

Они вышли из санитарки на мороз. Небо над Сокольниками уже начало выцветать, окрашиваясь в холодный пепельный цвет раннего утра. До истечения трех суток оставалось чуть больше тридцати часов, но теперь у сыщиков в руках была настоящая стальная улика, ведущая прямо за закрытые белые двери больничных коридоров.

— Вера Николаевна, — Алексей посмотрел на следовательницу, чьи щеки лихорадочно горели на морозе. — Берите Грача и поднимайте картотеку Мосздрава по учету хирургического инструмента завода «Красногвардеец». Нам нужны все клиники Москвы, куда поступала эта серия. Круг сузился до предела. Мы идем в больницы.

Глава 11

За окнами служебного кабинета на Неглинной занимался белесый, вымороженный полдень. Солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену городского дыма, отчего купола окрестных церквушек казались тусклыми оловянными нашлепками на сером сукне неба. В архиве Главного аптечного управления Министерства здравоохранения СССР пахло сухой аптечной ромашкой, карболкой, хлорной известью и лежалым картоном. Этот запах въелся в стены настолько прочно, что даже крепкий самосад Громова, тайком дымившего в приоткрытую форточку под лестницей, не мог перебить казенного больничного духа.

Следовательница Шестакова разложила на широком конторском столе три пухлые канцелярские книги в парусиновых переплетах со следами сургучных печатей. Пальцы девушки, испачканные свежей типографской сажей, безошибочно скользили по столбцам номенклатурных номеров.

— Инвентарное клеймо «Х-412», завод «Красногвардеец», выпуск сорок шестого года, — Вера постучала кончиком стального пера по бумаге, не поднимая головы. — Вся эта ленинградская партия изогнутых ножниц Купера шла по спецразнарядке. В открытую продажу или в обычные районные амбулатории такой инструмент не поступал вовсе, металл высоколегированный, хирургический. В Москву ушло ровно сорок комплектов. Двадцать забрал Главный военный госпиталь имени Бурденко, десять ушли в институт Склифосовского, а оставшийся десяток распределили по линии Санитарного управления Кремля и ведомственной поликлиники Большого театра.

Капитан Громов отлип от подоконника, спрятал тлеющий бычок в коробок и подошел к столу, с хрустом потягивая затекшую спину.

— Ну вот, приехали к знакомому забору, — проворчал разведчик, кривя разбитый нос. — Склиф отпадает сразу, там Самоварыч помер, мы там каждый угол истоптали, пока деда опрашивали. Врачи там все наперечет, замотанные, спят в ординаторских прямо на топчанах в окровавленных фартуках, им не до балерин в парках. Остаются генералы от медицины и кремлевские лекари. Верочка, вы представляете, что с нами сделают, если мы заявимся в кремлевку с ордером на обыск и начнем профессорам карманы выворачивать? Нас же комендатура прямо у проходной с кашей съест и фамилий не спросит.

— Никто не пойдет с обыском напролом, Костя, — Алексей стоял у высокого окна, разглядывая в лупу найденные в сугробе ножницы. — Обыск нужен тогда, когда есть железная улика против конкретного человека, а мы пока держим в руках всего лишь казенную железку. Давай рассуждать от печки. Наш закройщик — не рядовой ординатор и не фельдшер со «скорой». Ножницы с клеймом он не прятал, носил в кармане пальто как само собой разумеющееся. Для него это не улика, а привычный рабочий инструмент, который всегда под рукой. Но главное даже не ножницы, главное — его фронтовая биография.

Вера Николаевна отложила перо, с интересом взглянув на Платонова:

— Почему вы так уверены насчет фронта, Алексей Григорьевич?

— А ты вспомни, что девчонка в санитарке сказала, — старлей повернулся к напарникам. — Напал мягко, шагов не слышно, зашел строго со слепой зоны. Гортань не ломал, давил на сонные артерии с ювелирным расчетом. Так действуют не гражданские терапевты, так работают полевые хирурги из медсанбатов передовой, которые сутками стояли у столов под бомбежками, ампутируя руки и ноги при свете коптилок. У них руки работают быстрее мысли, на чистых рефлексах. И еще одно: редкие обезболивающие препараты.

Платонов подошел к столу и провел пальцем по разделу сильнодействующих средств в реестре Главного аптечного управления.

— Помнишь, Майя в театре говорила, что Нине Розановой пожилой доктор обещал редкую мазь на змеином яде? В аптеках ее днем с огнем не сыщешь, это импортный препарат, шел по закрытым распределителям для высшего комсостава и дипломатического корпуса. А чем пользовался наш душегуб, когда нападал на девочек в темноте? Он ведь не просто шнур накидывал. Он должен был держать их в полном параличе, чтобы не кричали и не дергались. Там либо хлороформ, либо закись азота, либо инъекция курареподобного состава или концентрированного раствора новокаина с морфием в шейный отдел. Кто имеет прямой, бесконтрольный доступ к таким запасам?

— Ведущие хирурги, у которых есть право личной подписи на списание наркотических и сильнодействующих веществ для экспериментальных операций, — тихо, сообразив на лету, закончила мысль Шестакова. — В Москве таких людей не больше полутора десятков. Академики, профессора, заведующие кафедрами оперативной хирургии.

— Вот именно, — кивнул Алексей. — А теперь накладываем на этот список наши главные фильтры: возраст около пятидесяти лет, опыт работы в полевых госпиталях во время войны, тяжелая контузия или ранение, приведшее к психическому надлому, и — самое главное — исчезновение из Москвы с сорок седьмого по лето пятьдесят первого года.

Грач от таких перспектив даже присвистнул, потирая здоровой рукой затылок:

— Ну, граждане следователи, если вы правы, то мы сейчас лезем в такое осиное гнездо, по сравнению с которым банда Горбатого покажется пионерской зорькой. Это ж цвет советской науки, они с маршалами за руку здороваются. Ладно, где сидит тот чиновник, который нам личные дела этих светил покажет без лишнего шума?

Нужный человек нашелся через два этажа, в отделе кадров Министерства здравоохранения. Заместитель начальника учетно-распределительного управления, сухопарый полковник медицинской службы в отставке по фамилии Гинзбург, поначалу встретил муровцев с каменной настороженностью. Но когда Вера Шестакова положила перед ним специальное предписание городской прокуратуры за подписью первого заместителя генерального прокурора Союза, старый кадровик молча поправил очки в черепаховой оправе и снял с полки тяжелые картонные скоросшиватели с грифом «Для служебного пользования».

— Товарищи офицеры, вы требуете данные, разглашение которых в мирное время считается серьезнейшим нарушением номенклатурного порядка, — негромко проскрипел Гинзбург, перелистывая пожелтевшие формуляры с фотографиями профессоров в белоснежных накрахмаленных шапочках и военных кителях с орденскими планками. — Здесь люди с мировыми именами. Академик Бакулев, профессор Вишневский, профессора Военно-медицинской академии… В чем их подозревают?