МУР 1951 (СИ), стр. 36
— Платонов! Шестакова! — хрипло гаркнул майор, переводя дыхание. — Бросайте свои бумажки! Десять минут назад из Сокольников сигнал прошел! Нападение в парке, на третьем Лучевом просеке!
Вера мгновенно вскочила из-за стола, опрокинув баночку с чернилами, но даже не взглянула на расплывающееся фиолетовое пятно:
— Убита⁈
— Живая! — выкрикнул Тарасов, утирая пот со лба. — Случайный прохожий с собакой спугнул гада, тот в чащу сиганул! Девчонка без памяти, но дышит! «Скорая» из Бахрушинской уже на месте, туда же наряд из райотдела помчался! Живо в машину, орлы, она заговорить может в любую минуту!
Платонов и Грач сорвались с мест одновременно, на ходу выхватывая шинели с вешалки. Ложный след остался позади — зверь совершил первую ошибку, оставив за собой живого свидетеля, и этот шанс упустить было нельзя.
Служебная полуторка с включенной сиреной неслась сквозь ночную Москву, вздымая за собой вихри снежной крупы. Водитель остервенело жал на клаксон, распугивая редкие снегоуборочные грузовики на Стромынке, а в кузове под брезентом от каждого резкого виража гремели запасные канистры и ящики с инструментом.
Третий Лучевой просек в Сокольниках тонул в вековой, глухой темноте. Вековые сосны, отяжелевшие от налипшего сырого снега, смыкались над головой густым шатром, превращая просеку в темный коридор. В полукилометре от центрального круга дорогу перегораживала санитарная «летучка» ГАЗ-55 с тускло светящимся красным крестом на матовом стекле фонаря, а вокруг нее плясали желтые лучи аккумуляторных фонарей милицейского наряда.
Платонов спрыгнул на укатанный снег первым, едва машина затормозила. Студеный воздух, напоенный смолистым сосновым духом и металлическим запахом бензиновой гари, мгновенно выстудил шинель.
— Где пострадавшая? — на ходу бросил Алексей подбежавшему сержанту в овчинном постовом тулупе.
— В санитарке, товарищ старший лейтенант! Фельдшер кислородную подушку к ней приладил, дыхание восстанавливают. Спас ее гражданин вот этот, — сержант махнул рукавицей в сторону обочины.
Под высокой сосной переминался с ноги на ногу сухощавый пожилой мужчина в брезентовой охотничьей куртке и подшитых валенках. На поводке из сыромятной кожи рядом с ним глухо порыкивала рослая восточноевропейская овчарка с густой седеющей холкой, нервно стригущая ушами в сторону темного соснового бора.
— Вы обнаружили? — к мужчине подошла Вера Николаевна, раскрывая планшетку.
— Я, дочка, — негромко, размеренно ответил охотник, потрепав пса по загривку. — Прохоров Матвей Савельич, с калибровочного завода, на пенсии. Мы с Верным перед сном завсегда здесь круг даем, воздух больно хорош. Вон у той березы почуял он неладное. Рванул с поводка, залаял дурным голосом. Гляжу в темноту — у скамейки шевеление. Человек в темном над девчонкой нагнувшись стоял, одной рукой за шею держал, а во второй железяка блеснула. Я заорал: «Стой, стрелять буду!», хотя ружье-то дома в сейфе. Верный кинулся с рыком. Душегуб этот оглянулся, испугался пса, бросил ее прямо в сугроб и чесанул через кусты в сторону Путяевских прудов.
— Разглядеть его успели, Матвей Савельич? — быстро спросил подоспевший Грач, светя карманным фонариком в темноту чащи.
— Какое там разглядеть, сынок, темень — хоть глаз коли. Высокий, плотный, пальто на нем добротное, длинное, вроде как с меховым воротником, и шапка темная, меховая. Бежал не по-молодецки, тяжело, но споро, снег под ним трещал. Верный за ним сунулся было, да запутался в малиннике, там бурелом старый.
— Костя, бери сержанта и фонари, дуйте по следам к прудам, — скомандовал Платонов. — В чащу без оглядки не лезьте, но шаг, размер подошвы и куда ведут отпечатки — зафиксируйте. Если вышел на трамвайную линию — ищите окурок или след машины.
— Понял, Леха, сейчас прощупаем, — Громов передернул затвор своего «ТТ» и вместе с милиционерами нырнул под низкие заснеженные ветви.
Алексей и Вера поднялись по железным ступенькам в чрево санитарного фургона.
Внутри было тесно, пахло эфиром, валерьянкой и влажным теплом от керосинового обогревателя. На брезентовых носилках, укутанная двумя солдатскими одеялами, полулежала девушка. Лицо ее — совсем еще юное, с тонкими, правильными чертами — было белым как мел, а вокруг губ и под глазами проступала пугающая синева. На тонкой девичьей шее, освобожденной от воротника вязаной кофты, наливался багровой яростью узкий, четкий след удавки. Тонкая алая ссадина чуть наискось пересекала кадык — петля соскользнула в последний момент, когда собачий лай заставил убийцу дернуться.
Возле носилок хлопотал пожилой фельдшер в застиранном белом халате, прикладывая к лицу девушки резиновую маску с кислородом:
— Тише, милая, не шевелись. Дыши ровнее, деточка, глубоко не вдыхай…
Вера опустилась на колени прямо на рифленый пол машины, бережно взяв холодную, безжизненную ладонь пострадавшей в свои руки:
— Как ее зовут, доктор?
— Лаврова Катя, девятнадцать лет, — тихо отозвался фельдшер. — В сумочке студенческий билет училища Большого театра нашли. Повезло девочке, чудо господнее. Минутой позже — и гортань бы переломил. Говорить ей сейчас трудно, голосовые связки сдавлены, но в сознании.
Катя медленно открыла глаза. Зрачки ее, расширенные от пережитого смертного ужаса, метались по брезентовым стенкам фургона, пока не остановились на сосредоточенном, спокойном лице Платонова, склонившегося над ней.
— Катя, — Алексей заговорил негромко, низким, ровным голосом, в котором не было ни капли милицейской суеты — только уверенная тяжесть взрослого, сильного защитника. — Все кончилось. Вы в безопасности. Вокруг вас свои, советская милиция. Вас никто больше не тронет. Вы меня слышите?
Девушка слабо, едва заметно качнула головой. Сухие запекшиеся губы приоткрылись, дыхание вырвалось с хриплым, свистящим клекотом:
— Он… сзади… подошел…
— Не торопитесь, — Платонов осторожно накрыл ее пальцы своей теплой шершавой ладонью. — Вспоминайте не страх, Катя. Вспоминайте детали. Как он оказался рядом?
— Я… шла от остановки через аллею… — шепотом, преодолевая мучительную боль в горле, выдавливала девушка. — Он догнал… шагов почти не слышно было, мягко ступал. Спросил… который час. Голос такой… вежливый, тихий, культурный… как у профессора на лекции. Я полезла за часиками в сумочку… а он накинул шнур…
Слезы покатились из ее глаз, оставляя чистые дорожки на перепачканных копотью щеках. Вера быстро, почти не дыша, записывала каждое слово химическим карандашом в блокнот.
— Вы видели его лицо? — мягко спросила следовательница.
— Нет… воротник меховой, поднятый… шарф кашне серый до самых глаз. Только руки… — Катя судорожно вздохнула, и тело ее мелко задрожало под одеялами. — Когда он шнур затягивал, руки были прямо перед моими глазами…
— Что с руками, Катя? — Алексей наклонился к самым губам девушки. — Были перчатки?
— Да… — прохрипела она, цепляясь слабыми пальцами за рукав шинели Платонова. — Но не кожаные… и не шерстяные. Тонкие… коричневатые такие, резиновые… обтягивали пальцы до ногтей, как вторая кожа. Хирургические перчатки… ими в больницах раны зашивают…
Алексей и Вера мгновенно переглянулись. В тесной санитарке стало так тихо, что слышалось лишь шипение кислородного баллона.
— А запах, милая? — тихо, сдерживая волнение, спросила Шестакова. — Был какой-то запах? От одежды, от дыхания? Табаком пахло? Спиртом?
— Нет… табака не было, — девушка закрыла глаза, словно заново погружаясь в тот кошмарный миг у березы. — От него пахло… холодом. И еще… мылом. Очень резким, горьким мылом… больничным. Как в операционной, когда руки моют перед чисткой… Карболка…
— Карболовое мыло, — вслух произнес Платонов, чувствуя, как холодная ярость внутри него сменяется железным, охотничьим азартом. — Специфический антисептик. Им моют руки хирурги перед надеванием стерильных перчаток.
— И… еще… — Катя снова попыталась приподняться, но фельдшер мягко удержал ее за плечи. — Когда собака залаяла… он дернул рукой… из кармана пальто что-то выскользнуло и упало в снег… железяка какая-то… звякнула о корень…