МУР 1951 (СИ), стр. 32
— Никаких умозрительных догадок, Вера. Только чистая логика преступления, — негромко начал Алексей, выводя в центре доски четкую надпись: «ОБЪЕКТ». — Любое серийное убийство — это не стихийное бедствие. Это система. Преступник оставляет на месте не только отпечатки сапог или окурки, он оставляет следы своей личности. Начнем с главного: где живет наш закройщик?
Грач хмыкнул, прихлебывая обжигающий чай:
— Известно где — в Москве. В бараке каком-нибудь у Курского вокзала или в Марьиной Роще среди шпаны затихарился.
— Исключено, Костя, — покачал головой Платонов, постукивая мелом по доске. — Девяносто процентов москвичей сейчас ютятся в перенаселенных коммуналках. По шесть семей на одну кухню, общие коридоры, очередь в уборную, вечные склоки, соседские уши за фанерными перегородками. В коммуналке невозможно утаить даже лишний кусок мыла или новую пару носков. А наш фигурант приносит домой трофеи — срезанные девичьи косы. Он их не выбрасывает в помойку, он их хранит, перебирает, любуется ими в тишине. От него не должно пахнуть ни женскими духами, ни кровью, ни медикаментами, иначе бдительные соседи назавтра настучат коменданту дома.
Вера оторвала перо от бумаги, ее темные глаза блеснули пониманием:
— Значит, отдельное жилье?
— Именно. И не просто отдельное, а изолированное, — уверенно вывел Алексей первое слово: «ЖИЛЬЕ». — Это либо старая профессорская квартира в тихом центре — на Арбате, Пречистенке или Знаменке, полученная еще до революции или по спецраспределению наркомата, где толстые кирпичные стены глушат любые звуки. Либо изолированный загородный дом, дача по Рижскому или Белорусскому направлению, куда он может уехать в любой момент. У него есть личное пространство, в которое никто не имеет права совать нос.
— Ладно, складно звонишь, — признал Громов, задумчиво почесывая затылок. — А по одежке он кто? Шпана в ватнике или франт в фильдеперсовых носках?
— Возраст — от сорока пяти до пятидесяти пяти лет, — Платонов провел на доске вторую стрелку, выводя графу «ВОЗРАСТ И СТАТУС». — Это зрелый, состоявшийся мужчина. Не пацан, у которого кровь в голову ударила. Молодой парень на улице привлекает внимание патрулей, особенно в поздний час. Наш закройщик одет добротно, строго, солидно. Качественное драповое пальто темного сукна, дорогая фетровая шляпа или каракулевая шапка, начищенные ботинки, шелковый кашне. В таком виде он может часами стоять в сквере у Большого театра или возле хореографического училища, и ни один постовой милиционер даже не подумает проверить у него документы. Для окружающих он — почтенный советский служащий, инженер или научный работник, вышедший подышать воздухом перед сном.
Вера Николаевна быстро строчила в протоколе, и кончик ее языка от усердия слегка коснулся верхней губы:
— Хорошо. А профессия? Вы говорили про медицинский навык?
— Профессия — ключевой узел всей головоломки, — Алексей повернулся к напарникам, обводя слово кругом. — Вспомните обеих девочек и Валевскую из сорок седьмого года. Тонкий шелковый шнур. Никаких переломов подъязычной кости, никаких синяков от судорожной борьбы. Он пережимает каротидный синус и блуждающий нерв за три секунды. Так может действовать только человек, досконально знающий анатомию человеческого тела. А срез волос? Попробуйте в темноте, на морозе, трясущимися руками срезать прядь под самый корень так, чтобы не поцарапать кожу черепа. Парикмахер? Возможно. Но парикмахер не знает анатомии рефлексогенных зон шеи. Это врач. Причем не терапевт из поликлиники, ставящий банки при простуде. Это практикующий хирург высшей квалификации, анатом или судебно-медицинский эксперт. Человек, для которого скальпель — естественное продолжение пальцев.
— Врач… — эхом повторила Вера, и перо в ее руке на секунду замерло. — Доктор, дававший клятву спасать жизни? Платонов, это же звучит чудовищно!
— Насилие всегда выглядит чудовищно, Вера Николаевна, — жестко парировал старлей. — Хирурги ежедневно видят боль, кровь, разрезанную плоть. У обычного человека вид открытой раны вызывает шок, у хирурга — профессиональное спокойствие. Он привык властвовать над чужой жизнью и смертью на операционном столе. И если в этой голове щелкает какая-то шестеренка, скальпель превращается в орудие мании.
Грач нервно заерзал на табурете, отставив пустой стакан:
— Погоди, Леха. А балет-то ему на кой ляд сдался? Чего он к танцоркам привязался? В Москве вон полным-полно баб бродит — ткачихи, продавщицы, студентки МГУ. Чего он именно за пуантами охотится?
Алексей прислонился спиной к доске, скрестив руки на груди. В кабинете повисла густая, напряженная тишина, нарушаемая лишь завыванием метели за карнизом.
— Балет — это абсолютная, доведенная до нечеловеческого совершенства геометрия тела, — медленно, подбирая слова понятные советским людям, произнес опер. — Живая женщина несовершенна. Она может устать, вспотеть, сказать глупость, постареть, отказать мужчине в ласке. Балерина на сцене кажется идеальной фарфоровой куклой, парящей над землей. Наш зверь глубоко ущербен. Скорее всего, он физически или психологически не способен к нормальной половой близости. Возможно, тяжелая травма в юности, физическое увечье или фронтовое ранение в область паха. Обычная женская страсть вызывает у него панический ужас и отвращение.
Следовательница слегка побледнела, опустив глаза на строчки протокола, но слушала с неослабным вниманием.
— В живой балерине он видит угрозу своему самолюбию, — продолжал Платонов, понизив голос. — А задушив ее, он превращает живого человека в безупречную, вечно покорную статую. Она больше не заговорит, не отвергнет его, не сделает неловкого движения. Он укладывает тела на скамейки, складывает им руки на груди, поправляет полы пальто — он режиссирует их посмертный спектакль! А срезанная прядь волос — это его вечный трофей, частица ее совершенства, которую он забирает в свою берлогу.
— Ну и паскуда… — сплюнул под ноги Грач, сжав здоровый кулак до белизны костяшек. — Чистый фашист. Душегуб с высшим образованием. А пауза эта, четырехлетняя? Ее ты как объяснишь?
— Вот тут самое интересное, — Алексей начертил на доске две даты: «1947» и «1951». — В сорок седьмом он убил Валевскую. После чего исчез на четыре года. Почему? Лагерный срок отпадает: хирурга с громким именем за уголовщину не посадили бы тихо, слух пошел бы по всей Москве. Длительная болезнь? Вряд ли, после паралича руки хирургами не остаются. Остается фронт или закрытые военные госпитали за пределами столицы. Либо правительственная командировка. Например, группа советских оккупационных войск в Германии, Австрии или закрытый санаторий для высшего комсостава на Кавказе. Он вернулся в Москву этим летом или в начале осени. Вернулся к театральной жизни, пошел на премьеру в Большой — и старый триггер сработал снова.
Вера Николаевна решительно отодвинула исписанный лист, аккуратно промокнула чернила пресс-папье и подняла на Платонова ясный, просветленный взгляд:
— Давайте сведем все воедино, Алексей Григорьевич.
— Давайте, — кивнул старлей, загибая пальцы. — Мужчина. Возраст — около пятидесяти лет. Практикующий хирург высшей категории, анатом или профессор медицинского института. Имеет отдельную жилплощадь в центре Москвы или дачу в пригороде. Материально обеспечен, пользуется уважением коллег и доверием руководства. Завсегдатай театральных премьер, возможно, имеет личные связи в дирекции Большого театра или хореографического училища, позволяющие ему знать график вечерних репетиций. В период с конца сорок седьмого по лето пятьдесят первого года отсутствовал в Москве по служебным обстоятельствам.
Грач потрясенно покачал головой, глядя на исчерканную мелом доску:
— Мать честная… Да под эту мерку в столице не три миллиона человек подойдет, а от силы пара сотен профессоров и главврачей! Это ж совершенно другой коленкор, Леха! С этим уже можно в архив Мосздрава и в Первый медицинский соваться!
— Не в Первый медицинский, Костя, — мягко оборвал его Платонов, стряхивая с пальцев белую меловую пыль. — Начнем мы с Большого театра. Убийца выбирает жертв не на улице. Он видит их на сцене, в репетиционных классах. Он должен был мелькать за кулисами, крутиться возле дирекции, присылать цветы или предлагать медицинские консультации балеринам, потянувшим связки.