МУР 1951 (СИ), стр. 12
Там стоял плотный, густой и невыразимо уютный табачный дым, сквозь который проступали широкие спины коллег-сыщиков. За круглым столом восседал седоусый майор Тарасов из третьей группы — грузный, неторопливый мужик с тремя рядами фронтовых колодок на просторной гимнастерке. Увидев входящих, старый опер крякнул, отодвинул амбарную книгу учета происшествий и выразительно покачал головой.
— Явились, дуэлянты соколинские, — прогудел Тарасов, пряча улыбку в прокуренных усах. — Весь главк на ушах стоит, телефоны из горкома оборвали, а они идут, гоголями вышагивают, будто знамя над Рейхстагом водрузили. Слыхали мы, как вас Шестакова в кабинете разделывала. Стены дрожали, штукатурка с карниза сыпалась!
— Дядь Миш, ну хорош травить, и так тошно, — поморщился Костя, обессиленно падая на свободный деревянный табурет. — Жрать охота так, что кишки марш «Прощание славянки» играют. С вчерашнего обеда ни крошки во рту не держали.
— Ладно, вояки, не скулите, — смягчился Тарасов и махнул рукой молодому стажеру в углу: — Васятка, организуй-ка нашим сидельцам подкрепление из каптерки. Быстро, одна нога здесь, другая там.
Спустя пять минут на край заваленного ориентировками стола опустилась тяжелая разделочная доска, на которой лежали аккуратно нарезанные, толщиной в два пальца, ломти духовитого черного хлеба с толстыми пластами соленого свиного шпика, густо пересыпанного крупной солью и алым перцем. Рядом грохнули две граненые полулитровые кружки с крутым, темно-янтарным чаем, от которого исходил ядреный дух сушеной малины и зверобоя — личный запас дежурного.
— Налегайте, соколы, — подмигнул Тарасов, придвигая газетный сверток с ядреным зеленым луком. — Подкрепитесь перед казнью. Верочка Николаевна уже два новых тома чистой бумаги со склада выписала и чернильницу до краев налила. Она вам этот штурм до седьмого пота припоминать будет.
Хлеб со шпиком показался Алексею вкуснее любого ресторанного деликатеса из его далекого прошлого. Жир приятно обжигал нёбо перцем, горячий сладкий чай разливался по жилам сытым, животворным теплом, а ноющая боль в ушибленном боку постепенно отступала на задний план. Грач молотил бутерброды со скоростью артиллерийского затвора, закусывая каждую порцию сочным хрустящим пером лука и довольно щурясь.
Однако передышка оказалась до обидного короткой.
Дверь дежурки распахнулась с сухим деревянным стуком, и на пороге возникла Вера. Без шинели, в строгом шерстяном жакете, с волосами, заплетенными в безупречную косу, она выглядела воплощением неумолимого правосудия. Под мышкой следовательница держала внушительную пачку пустых типографских бланков, а в тонких пальцах сжимала две новенькие канцелярские ручки со стальными перьями номер восемьдесят шесть.
— Закончили чревоугодие, товарищи офицеры? — осведомилась девушка ледяным, хрустальным голосом, окинув жующих оперативников взглядом полкового ревизора. — Рада видеть, что аппетит у вас не пострадал в отличие от служебного долга. Освободите дежурную часть, ваше рабочее место готово в следственном кабинете номер четыре.
Грач тоскливо подавился последней коркой, с мольбой посмотрел на Тарасова, но старый майор лишь сочувственно развел руками и уткнулся носом в регистрационный журнал, делая вид, что полностью поглощен чтением сводки по карманным кражам на Рижском вокзале.
Четвертый кабинет встретил бедолаг прохладой, запахом сырой бумаги и двумя приземистыми столами, поставленными друг против друга. На одном из них возвышалась механическая пишущая машинка «Москва» с потертыми круглыми клавишами, а на втором сиротливо стояла граненая стеклянная чернильница и стопка листов с грифом «Объяснение по существу дознания».
— Значит так, — Вера опустилась во вращающееся дубовое кресло, с легким стуком положила перед собой увесистую деревянную линейку и раскрыла конторскую тетрадь. — Капитан Громов садится за машинку. От вас требуется поминутная хронология ваших негласных контактов с агентурой за последние трое суток. С указанием оперативных псевдонимов, времени передачи информации и обоснованием, почему эти сведения не были внесены в формуляр литерного дела.
Костя с тоской посмотрел на железного монстра с клавишами, пошевелил узловатыми, привыкшими к спусковому крючку пальцами и сдавленно застонал:
— Вера Николаевна, побойтесь бога. Я ж на этой адской телеге печатаю одним пальцем, как дятел по мерзлой сосне. Да я до вечера первой страницы не одолею! Давайте я вам под диктовку наговорю, а машинистка из машбюро за десять минут нащелкает?
— Машинистки из бюро заняты материалами для прокурора города, Громов, — отрезала Шестакова, даже не подняв на него взгляда от бумаг. — А ваши художества я посторонним глазам показывать не намерена, чтобы не позорить честь муровского мундира. Будете печатать сами. В трех экземплярах, через копирку. Ошибетесь строчкой — вынимаете закладку и начинаете заново. Вопросы есть?
— Вопросов нет, есть только непреодолимое желание вернуться под автоматные очереди банды Горбатого, — пробурчал капитан, плюхаясь на стул и яростно вкручивая в валик машинки синеватый лист копировальной бумаги.
— А с вами, старший лейтенант Платонов, разговор отдельный, — Вера повернулась к Алексею, и ее строгие брови слегка сдвинулись к переносице. — Вы составляете схему боестолкновения. С привязкой к стационарным ориентирам, указанием дистанций в метрах, точек ведения огня и траекторий рикошетов. Вот вам масштабная линейка, карандаш и бланки рапортов. Начните с объяснения, на каком основании вы покинули территорию ведомственного лазарета до официального закрытия больничного листа.
Алексей сел за соседний стол, пододвинул бумагу и слегка наклонился вперед, глядя на девушку сквозь прищур ясных светлых глаз. Напряжение боя схлынуло, на смену пришла привычная мужская наглость, помноженная на природное обаяние, которое не раз выручало его в прошлой жизни.
— Вера Николаевна, — негромко произнес он бархатным, чуть хрипловатым голосом, аккуратно вращая в пальцах граненый карандаш. — А вам никто никогда не говорил, что в моменты праведного гнева вы выглядите совершенно неотразимо? Прямо как валькирия социалистической законности. Глаза горят, щеки пылают, коса эта потрясающая… Если бы преступники видели вас такой на допросах, они бы сами чистосердечные признания в трех экземплярах писали, лишь бы заслужить ваше снисхождение.
В кабинете на секунду повисла звенящая тишина. Даже стрекотание клавиш под пальцами застывшего Грача мгновенно оборвалось. Костя замер с открытым ртом, глядя на напарника с ужасом и восторгом одновременно.
Вера медленно подняла глаза от протокола. Ни тени смущения, ни девичьего румянца на ее породистом бледном лице не появилось. Напротив, темные зрачки следовательницы сузились, превратившись в два острых наконечника стилета. Она аккуратно положила авторучку на эбонитовую подставку, сложила пальцы в замок и посмотрела на Платонова с убийственной, кристальной ясностью:
— Товарищ старший лейтенант. Ваши неуклюжие кавалерийские ухаживания, почерпнутые, судя по всему, из дореволюционных бульварных романов, производят на меня ровно такое же впечатление, как вой мартовского кота на крыше прокуратуры. Вы находитесь не на танцах в парке Горького и не в привокзальном буфете. Вы находитесь при исполнении служебных обязанностей в присутствии следователя юстиции. Если вы попытаетесь еще раз заменить юридическую аргументацию дешевой ресторанной лирикой, я внесу запись о служебном несоответствии и попытке оказания морального давления на следствие прямо в ваше аттестационное дело. Вам все понятно, гражданин Казанова с пробитым виском?
Платонов замер, чувствуя, как уши начинают предательски гореть под тугой фуражкой. Отрезала так филигранно и жестко, что возразить было решительно нечего — профессионал высшей пробы, абсолютно глухой к любым сантиментам.
С противоположной стороны стола раздался подозрительный хрюкающий звук.
Грач сидел, вцепившись обеими руками в край пишущей машинки, и беззвучно трясся от душащего его хохота. Лицо капитана побагровело, из глаз брызнули слезы, а плечи ходили ходуном так, что деревянный стол ходил ходуном.