МУР 1951 (СИ), стр. 11

Платонов нахмурился:

— Вы про мальчишку?

— Именно про мальчишку, товарищ Платонов! — чеканя каждый слог, припечатала Вера, шагнув к нему почти вплотную. — Несовершеннолетний Петр Соколов, четырнадцати лет, сын погибшего на фронте красноармейца. Вы использовали ребенка в качестве живого щита и приманки, не обеспечив элементарного оцепления территории! Пули разворотили забор в пяти сантиметрах от его виска. Если бы одна из очередей срезала этого несчастного подростка — вы бы кем были, товарищи офицеры? Защитниками правопорядка? Нет. Вы пошли бы под военный трибунал по пятьдесят девятой статье как должностные преступники и убийцы, и я лично подписала бы обвинительное заключение без малейших колебаний!

Грач попытался огрызнуться, нервно дернув ворот плаща:

— Мы пацана из-под шквала выдернули, между прочим! Леха его своим телом закрывал, пока те сволочи из автоматов поливали!

— А кто загнал его под этот шквал⁈ — с внезапной, сокрушительной силой хлестнула голосом следовательница, да так, что на столе тихо звякнул подстаканник. — Святой дух? Или ваша вопиющая, преступная профессиональная халатность? Вы должны были вызвать группу захвата, блокировать тупик силами двух патрульных расчетов, тихо эвакуировать жильцов соседнего флигеля и брать фигурантов на выходе, теплой компанией, без единого выстрела! Вместо этого вы устроили в центре столицы Сталинградскую битву районного масштаба!

Она перевела дыхание, не сводя с них безжалостных, горящих темных глаз. Мужчины молчали. Сказать было нечего, потому что за каждым ее словом стояла железобетонная, убийственная правота, против которой все оперские байки о «быстрой хватке» и «чутье» выглядели жалкими детскими оправданиями.

— Теперь о главном, — Вера вернулась к столу, положив ладонь на пухлую картонную папку. — Главный свидетель по делу об ограблении тишинских кассиров, гражданин Морозов по кличке Самоварыч, сейчас лежит на операционном столе в институте Склифосовского с простреленным легким и внутренним кровотечением. Шансы на то, что он доживет до вечера и сможет дать показания, хирург оценивает как один к трем. Весь ваш хваленый вещественный фонд — переплавленные заготовки и глушители — изъят с грубейшими нарушениями процессуальных норм. На протоколе выемки нет подписей понятых, само помещение мастерской наполовину выгорело от разрыва гранаты, а баллистические следы от нарезного ствола втоптаны сапогами в лужу мазута.

Она подняла на сыщиков тяжелый, исполненный горького презрения взгляд:

— Если этот старик скончается до окончания следственных действий, банда Горбатого останется на свободе. Потому что в суде любая бумага, составленная вами в этом чаду, будет признана юридически ничтожной. И убийцы кассиров уйдут от высшей меры наказания просто потому, что двум взрослым мужикам на четвертом десятке лет захотелось поиграть в лихих ковбоев.

В комнате повисла тягостная, удушливая тишина. Грач стоял, опустив голову, и угрюмо разглядывал носки своих сапог, чувствуя себя до того оплеванным и раздавленным, словно его только что публично выпороли на полковом плацу перед строем новобранцев. Алексей молчал, сжав челюсти так, что скрипели зубы: профессиональная гордость корчилась в судорогах, но возразить было нечего. Девушка разложила их на атомы сухим языком закона, не оставив от утреннего триумфа даже мокрого места.

В дверях бесшумно скрипнула створка. На пороге стоял майор Крид. Великан держал в руке свежезаваренный стакан чая в тяжелом серебряном подстаканнике, и на его холодном, точеном лице играла едва заметная, глубоко запрятанная усмешка стороннего наблюдателя, присутствующего при вполне заслуженной публичной казни.

— Вы закончили воспитательную беседу, Вера Николаевна? — негромко поинтересовался начальник отдела.

Следовательница мгновенно подобралась, аккуратно закрыла папку и коротко кивнула, сверкнув глазами:

— Закончила, товарищ майор. Требую отстранения обоих сотрудников от оперативной работы до окончания служебной проверки.

Крид медленно подошел к столу, сделал глоток обжигающего напитка и перевел свой леденящий взор на помятых сыщиков.

— Отстранения не будет, младший юрист Шестакова, — спокойно, без нажима произнес майор. — В городе стреляют слишком часто, чтобы я разбрасывался оперативниками, пусть даже такими бестолковыми и самонадеянными. Но в одном вы абсолютно правы: грязи они развели на три тома уголовного дела.

Виктор Иванович поставил стакан на зеленый суконный прибор и ткнул пальцем в сторону пустых канцелярских столов в углу:

— Значит так, орлы. До утра вы оба поступаете в полное распоряжение Веры Николаевны. Сдаете оружие дежурному. Отмываете свои бандитские физиономии. Садитесь за машинки и пишете: рапорта, объяснительные, схемы сектора обстрела и поминутный хронометраж каждого своего чиха. Если Шестакова забракует хотя бы одну запятую — будете переписывать до тех пор, пока пальцы не сотрутся до костей. А ты, Платонов, лично идешь в Склиф и дежуришь у палаты старика. Если Самоварыч очнется хотя бы на две минуты — ты зубами вырвешь у него показания по установленной форме, с понятыми из числа медперсонала. Уяснили?

— Так точно, — глухо выдавил Платонов.

— Свободны, — отрезал майор.

Когда оперы вывалились в пустой коридор и тяжело привалились к крашеной казенной стене, Грач с силой потер лицо ладонями, шумно выдохнул сквозь зубы и с тоской посмотрел на напарника:

— Ну и язва… Чистый кобальт, а не девка. Меня комбат на Одере перед всем батальоном так не полоскал, как эта пигалица с косичкой. И ведь главное, сволочь, слова поперек не скажешь — по полочкам разложила, как на анатомическом столе.

— Привыкай, капитан, — с кривой, злой усмешкой отозвался Алексей, поправляя сбившуюся набок фуражку. — Это тебе не из окопа гранаты швырять. Пошли чернила искать, защитник социалистической законности. Будем учиться писать без помарок.

В полутемном цокольном этаже управления пахло мокрой штукатуркой, серым стиральным мылом и застоявшимся паром из котельной. Из широкого латунного крана, жалобно гудевшего в недрах стены, хлестала ледяная струя, с шипением разбиваясь о щербатый чугунный рукомойник.

Костя с остервенением намыливал физиономию темно-коричневым бруском «Хозяйственного», отфыркиваясь по-лошадиному и вздымая тучи белесой пены. Кирпичная сажа сдавалась неохотно, размазываясь по небритым впалым щекам темными траурными разводами, отчего капитан становился похож на шахтера, только что вылезшего из забоя после тяжелой ночной смены.

— Ну и мыло, черти его варили из еловых шишек и смолы, глаза выедает до самого затылка, — ворчал Грач, вслепую шаря ладонью по кафельной полке в поисках вафельного полотенца. — Слушай, Леха, а ведь если рассудить здраво, прокурорская-то наша права до последней точки. Мы ведь с тобой реально наворотили дел, как два пьяных пастуха на ярмарке. Нас на курсах комсостава за такое построение сектора обстрела комбат перед строем неделю строевым шагом гонял бы по мерзлой пахоте.

Алексей стоял рядом, аккуратно промокая мокрым платком засохшую корку над бровью. Рана от ледяной воды заныла сильнее, но зато из головы окончательно выветрился липкий пороховой дурман. Ребра с левой стороны уже наливались густой свинцовой синевой, напоминая о себе при каждом глубоком вздохе, однако суставы работали исправно, а пальцы держали предметы уверенно и крепко.

— Права-то она права, — отозвался старлей, стряхивая с плеч форменного кителя въедливую известковую пыль жесткой одежной щеткой. — Только если бы мы ждали ее бумажек с гербовыми печатями, Самоварыч сейчас не в Склифе под наркозом лежал, а кормил бы карасей в Яузе с парой лишних граммов свинца в затылке. Так что сопли утри, капитан. Нас не расстреляли, а значит, жизнь продолжается.

Когда опера, кое-как отскоблив грязь, пригладив вихры трофейной костяной расческой и застегнув кители на все пуговицы, поднялись на второй этаж своего крыла, в дежурке убойного отдела их встретили как родных.