Врачебная тайна 3 (СИ), стр. 46

Новости проняли всех, даже писарь покраснел, временами уточнял, а это точно ли стоит записывать, ибо некоторые слова графа звучали как крамола.

— Документы оставьте здесь, прошу всех выйти, а вы, Даниил Романович, останьтесь.

Первым сбежал секретарь, но на выходе низко поклонился. Следом степенно поднялся Его Сиятельство Разумовский, и перед тем, как уйти, кинул многозначительный взгляд на тайного советника, намекая о мере дозволенности, и без того каша заварена такая, что не съесть и лучше бы не усугублять ситуацию.

Дверь бесшумно закрылась.

Некоторое время, Его Величество собирался с мыслями, и перечитал свежий текст разрушительного донесения. Медленно отложил бумаги и вдруг начал говорит совершенно спокойно, как человек, которому уже нечего более терять:

— Я пострадал от её воздействия. Это не яд, а проклятье. Понимаю, что недостойно обвинять только её, но вы в новом сане, и как духовник можете выслушать мою краткую исповедь.

Аракчеев лишь поклонился, не смея перебивать, и Его Величество довольно тихо продолжил:

— Моя мать первая поняла, что Юлия — прекрасное зло. Но было уже поздно. Княжна Юсупова околдовала меня, и ей не нужна магическая сила, чтобы привязать к себе пылкого юношу. Вы сами знаете, как нас переполняют чувства во время первого поцелуя, а потом и первой ночи. Она потрясающая любовница и ведьма. Чтобы действовать наверняка, провела какой-то обряд. И думаю, что не единожды. Я оказался слабаком, не устоял против её чар. Да, признаюсь только вам.

— Понимаю, вас даже более, чем вы сами понимаете себя. Я вас не оправдываю, у вас была не любовь, а одержимость. Однако вы женились на другой и подвергли её жизнь и жизни ваших законных детей опасности. Почему не удалили Юлию, почему ей потакали столько лет.

Царь вздохнул, поднял голову и посмотрел на большой портрет отца.

— Это наше проклятье, у отца была подобная связь с любовницей, и у деда, моей семье казалось это нормой. Всем, кроме моей матери. Она единственная сопротивлялась. Она на какое-то время смогла меня излечить и защитить Анну-Марию, но увы, силы моей матушки иссякли в борьбе с Юлией. Я как наивный идиот, верил, что у нас всепоглощающая любовь, такая, какая ломает всё, на своём пути и заслуживает право на существование. Но ломали мы не преграды, а судьбы. И за это я заплачу своей жизнью, повторюсь, я неизлечимо болен, мне осталось несколько месяцев, хочу уехать в монастырь и молиться о прощении…

— Это самый лёгкий вариант, молиться можно где угодно. А бороться за семью, и за жизни детей, вы должны здесь и до смерти привести все дела в надлежащий порядок. Скорее всего, Анна-Мария вас не простит. С этим нужно смириться. Но ваш сын должен почувствовать вашу заботу и любовь, чтобы взойти на трон и править не как сын падшего царя отступника, а как сын сильного мужчины, готового признать и исправить свои тяжёлые ошибки. Уж простите, но во мне сейчас говорит сила, и радуйтесь, что только говорит. Ибо кулаки чешутся, встряхнуть вас как следует. Ваше Величество. И по заслугам.

Брови царя поднялись от удивления, а лицо просветлело улыбкой. Морок неуверенности сняло как рукой.

— Ух ты, как вас переиначило, граф! Но это самые важные слова, что мне когда-либо говорили. Так вы говорите, что у Анастасии получится излечить моего сына?

— Да, почти уверен в этом. Но у нас ещё несколько важных дел. Первое, для облегчения ситуации с первыми жёнами, нам срочно нужен закон о разводах. Обоюдное желание, измены, насилие, и прочие предлоги и поводы должны получить силу, а потом этот закон должна признать церковь. Это непросто. Однако сейчас многие нуждаются в нём. Это реально вопрос жизни и смерти. Разговор с Архиереем я возьму на себя.

— Проект уже готов. И многие мужья сетуют, что обязаны содержать первых жён, а их, видите ли, это не устраивает. И посему голосование в сенате провалится. Посему я решил сделать этот закон царским, без одобрения, и в назидание нерадивым мужьям, обязать тех содержать первых жён, и тем более если есть дети. Без шика, но достаточно и достойно.

Аракчеев улыбнулся: у царя ещё остался порох, чтобы жечь…

— Отличная новость, делайте, а то я боюсь выпустить из госпиталя сто тридцать несчастных женщин, их жизни пока в опасности.

— Сто тридцать? Матерь Божья, неужели так много? Это если вспомнить, что у нас около трёхсот знатных семейства и пятьсот разночинцев. Ужасная ситуация и ужасная статистика. Кстати, Юлию я отправил под арест, она не должна выйти из Каменного мешка, той самой камеры, которая глушит мистические способности. Вот, держите, мне уже принесли ключ и отчёт. Теперь это дело только ваше. Допрос и Соловки, без суда, не хочу, чтобы её дело вообще каким-то образом ещё раз задело интересы моих детей.

— А как поступить с Юрием Юсуповым и Павлом Юрьевичем Юсуповым? — Даниил Романович задал вопрос, а Его Величество так посмотрел, словно не совсем понял, к чему в разговоре упоминается имя сына князя Юсупова.

— Расследовать и следом за сестрой, надеюсь, у вас найдутся основания.

— Хотя бы то, что Павел — ваш сын от Юлии, мальчика прячут, но воспитывают как будущего императора, признаться, я думал, что вы знаете…

Его Величество побледнел, а потом покрылся красными пятнами, словно переел мухоморов.

— Она сказала, что наш сын умер, и это проклятье моей матери, наш первенец…

— Он жив и здравствует. Я был настолько уверен, что вы знаете, что даже не удосужился сейчас проверить с помощью силы. Есть сведения, что мальчик — ваша копия… После смерти наследников, после вашей гибели, Юсуповы бы объявили Павла истинным и сильным, одарённым продолжателем династии, а себя регентами, их сильный род ближайший к Рюриковичам…

Шокированный Александр вскочил с кресла, сжал кулаки и несколько раз пересёк просторный кабинет, туда и обратно, как лев, загнанный в клетку.

— Арестовать этого подлеца, на допрос, и мальчика заберите, как с ним поступить? Во дворец нельзя. Его явно воспитывали в ненависти ко мне, и что же делать?

— Я позабочусь о мальчике и отвезу его в имение или в Летнюю резиденцию. Ситуация очень непростая, и вам нужно набраться мужества, принять верные решения. Я тоже подумаю обо всём, потом Павла посмотрит Анастасия, у неё дар излечения душевных страданий. Она превосходит в этом деле всех наших современников.

— Попросите её уделить время и внимание мне тоже. Иначе я не выдержу. Настолько всё запутанно. И только за эту ложь, я уже готов пожалеть о времени, потраченном на связь с Юлией. Смотрю на себя со стороны и становится дурно…

— Это первый шаг к исцелению, но Анастасия непременно с вами побеседует.

— А семья? Я хочу увидеть сына…

Возник неловкий момент, Его Величество сам осознал и смутился, какого сына? И нужно ли сейчас нарушать хрупкое равновесие.

— Обещаю, вы увидите своих сыновей, но тогда, когда от этой встречи не будет зависеть жизнь мальчиков. Поймите правильно…

— Да, понимаю. Сейчас займусь неотложными делами, а потом всё остальное, одна просьба, не оставляете, мне нужен контроль, состояние такое, что я ловил себя на ужасных мыслях…

Внезапно Его Величество поник, сильный, самоуверенный мужчина превратился в уставшего, напуганного, загнанного в ловушку обывателя, ровно так выглядят простые люди, волей случая оказавшиеся на допросе.

— Отставить панику! — внезапный рык Аракчеева взбодрил Александра лучше, чем спасительная пощёчина. — Ради своих сыновей вам пора взять себя в руки, и заняться неотложными делами. И я не оставлю вас, уж поверьте. Дайте вашу руку.

Его Величество ответил на болезненное рукопожатие и чуть было не вскрикнул от боли, а когда взглянул на свою ладонь, то граф лишь пожал плечами, словно ничего эдакого не произошло, подумаешь, метка, словно ожог

— Это что?

— Эта защитная печать от тех самых пагубных мыслей, Ваше Величество, сниму, как только пойму, что вы сами для себя не опасны. Прошу простить за вероломство, но вы не оставили мне выбора. А сейчас я бы хотел проведать Анастасию и Её Величество, думаю, что моя помощь им нужна.