Шлюха, стр. 26

Правда, отец никогда меня не насиловал, когда я сидела на его коленях, вертясь круглой попкой на его члене, чтобы устроиться поудобнее, он меня не изнасиловал, но сделал хуже, он поднял меня к себе на плечи, чтобы показать свой взгляд на мир, свою точку зрения, которой нравится травить счастливых людей и топтать цветы по единственной причине, что те выросли в оранжерее, а не согласно божественной воле, там, где им предписала природа, точку зрения мужчины, который карает себя за то, что живет, он мне передал свою навязчивую идею о счастье и баюкал меня часами, втолковывая, что я не должна ни расти, ни взрослеть, что я должна навсегда остаться маленькой, чтобы он мог носить меня в кармане, повсюду, куда его призывает долг, в деловой поездке и в гостиничных номерах, на ежегодных собраниях и трапезах на берегу у воды, он мне все рассказал о том, какое это несчастье взрослеть, терять свой рост, рост ребенка, которого носят на плечах, потому что потом любить других можно только на расстоянии, а не на коленях, и, если хорошенько подумать, это он сделал из меня телку, вырастил этакую голубенькую крошечку среди больших белых грибов, среди огромных лесов, населенных феями и колдуньями, это он выбрал мне судьбу калеки, сидящей за столом со своими кремами и диетами, усадил в инвалидное кресло, ну да, я прекрасно знаю, что могу ходить, но только чтобы виснуть на шее мужчин и скакать из постели в постель, только чтобы вскарабкиваться на них, словно я все еще маленькая, словно хочу, чтобы меня видели с самой близи, и больше не касаться земли, болтать в воздухе моими лаковыми туфельками и позволять себя убаюкивать их историями, в которые я уже не верю, потому что слишком много их слышала, в любом случае это неважно, верю я в них или нет, потому что сегодня важно лишь оставаться маленькой как можно дольше, смешливой и робкой, оставаться там, пока мое дыхание полностью не синхронизируется с ритмом их рассказов, я сижу, обняв их руками за шею, закрыв глаза, сижу, положив голову им на грудь, ожидая, что они возьмут меня с собой и увезут далеко от того, чем я стала, — большой и старой, блеклой и грузной, годной для постели.

Да, было бы лучше, чтобы они взяли меня с собой и говорили, какая я маленькая, хоть прячь меня в чемодане и вози повсюду, куда только можно ступить ногой, в Бангладеш или Гренландию, на Марс или в затерянные города, но это не случится, это не может случиться, потому что мне плевать на этих мужчин, они нехорошие, они не мой психоаналитик, плевать на их готовность крутить меня на вытянутых руках и таскать в своем багаже на митинги и деловые обеды, по любому поводу, где они могли бы похвастаться мной перед своими коллегами, словно я породистая собака, шлюха года, и они это уже делают, впрочем, мне это не доставляет удовольствия, они перегибают палку, и мне это даже отвратительно, не знаю почему, не потому ли, что теперь я ничего другого не умею, кроме как подвергать сомнению все, что обращено ко мне, я умею только бросать вызов вещам, пока они не сломаются, чтобы затем убедиться в собственной правоте, веря в худшее, считая, что все это было лишь недоразумением, по крайней мере, что это было не для меня, а для какой-то другой, для рыженькой малышки с веснушчатым личиком, без целлюлита у основания ягодиц, в общем, чтобы как следует себя убедить, что ничто хорошее меня не ждет, или слишком мало, что психоаналитик спит, укрывшись за очками, хотела бы я посмотреть, как он нагнется за деньгами, которые я брошу на ковер с высокомерием человека, который должен платить за то, чего не получил, как иногда клиенты делают со мной, когда я не смогла изобразить оргазм и не смеялась в нужных местах, когда они рассказывали мне, как стали миллионерами, как спали с самыми знаменитыми актрисами и какие жизненные уроки из этого извлекли.

Потому-то наверняка я и стала морить себя голодом, когда была подростком, по крайней мере отчасти, из-за историй моего отца, из-за того, кого я не смогла поставить на место и все ждала, что он мне укажет мое, наверняка это из-за его историй, где он меня воображал в своем чемодане, и из-за его предостережения против опасности вырасти, потерять любовь стариков, потому что они терпеть не могут признавать в своих детях собственное убожество, и в двенадцать лет я уже стала чужой самой себе, этой зреющей плоти, которую, видимо, спутали с какой-то другой в яслях, как в истории о младенце, попавшем в чужую семью, о неожиданном появлении черной кожи или рыжих волос там, где этого не ждали, там, где это маловероятно, и в двенадцать лет я совсем запуталась в своих волшебных сказках и фантазиях об одинаковых близнецах, о сестрах-двойняшках, живущих одна ради другой, которые одинаково одеваются и перемигиваются под носом у людей в знак того, что не приемлют от мира ничего, что исходит не от них, и, если хорошенько подумать, я стала голодать в тот день, когда моя созревшая плоть покончила с моими косичками и лаковыми туфельками, с играми в классики и вечерними молитвами, впрочем, я все еще голодаю, хотя недуг переместился, перешел из одного зеркала в другое, от одной необходимости к другой, из тела, с которого надо сбросить вес, в тело, которое надо прикрывать бельем, и это тело, уже не детское, но и не совсем женское, по-прежнему не мое, и никогда им не будет, потому что его кто-то оставил себе, оно свернулось в клубочек на коленях моего отца, оно еще там, совсем маленькое, брыкается в его кармане или катается в кресле на колесиках по его деловым бумагам, впрочем, оно всегда было где-то в другом месте, вот почему я отдаю его кому угодно и даже тем, кому не угодно, я его таскаю повсюду, на велотренажер в гимнастический зал и под ультрафиолет в солярий, я с ним делаю все, что могу, в надежде вновь обрести его в журналах с рекламой купальников, красующихся во всех газетных киосках мира, и потом, мне надоело искать причину моих метаний туда-сюда между приступами тошноты и клиентами, между голоданием и блудом, надоело видеть логику в их совпадении, в общем, понимать, как же это я всегда делаю одну и ту же глупость, и потом, в любом случае вы никогда не увидите то, что вижу я, не узнаете, до какой степени невозможно выпутаться из сети, состоящей всего из одной точки, из единственной и глупой вещи, которая меня не касается, потому что сделана из того, что не произошло, и я никогда не смогу пойти дальше того места, где я сейчас, так что уж лучше потоптаться на нем еще немного, пока не разучусь двигаться, пока не кончатся силы, чтобы опускаться на колени по любому поводу, перед мужчиной или перед унитазом, это неважно, если я становлюсь меньше, пусть немного, если могу закрыть глаза на то, что в моем рту, или на то, что из него выходит.

Вот так моя жизнь и наполнилась пристальным вниманием к своему телу, в котором ничто от меня не ускользало, даже крохотный красный прыщик посреди спины, до которого я не могла дотянуться кончиком пальца, даже белокурый волос, затерявшийся в черной опушке на моем лобке, так я начала рассчитывать все, чем питалась, пока моя жизнь не свелась к одному яблоку, да и его мне не удается съесть как подобает, по крайней мере согласно списку принуждений, который я без конца удлиняю, навязываю себе, прекрасно сознавая, что никогда из этого не выберусь, что никто не может выбраться из вселенной, где мотивация является правилом, и в этом смысле мои дни превратились в нескончаемый прием пищи, где все должно идти строго по порядку, чтобы не начать есть слишком быстро, а потом не суметь остановиться вовремя, чтобы не связывать пищу с каким бы то ни было удовольствием, с обжорством моего отца, на которого я никогда не осмеливалась смотреть за столом, потому что исходившие из его рта звуки слишком напоминали пыхтенье перед оргазмом, и я сосредотачивалась на еде, чтобы не отвлекаться на то, что должна была делать, смеяться с подружками, болтать о парнях и купальниках, или же курить свой первый косяк на задах средней школы, я отчитывалась перед собой во всем, особенно в количествах, которые должны быть непарными, все до единого, наблюдала за формой и размером моего рта, оставившего след на яблоке, которое должно быть круглым и гладким, без наростов и бурых пятен под кожицей, а затем я должна была молча пережевывать каждый кусочек нечетное число раз, и надо было, конечно, чтобы каждый кусочек был совершенен, чтобы жевание и глотание были безупречны, не говоря уж о вкусе и о том, что я в этот момент думала, во время еды нельзя было думать о чем-то ужасном или отвратительном, не полагалось вспоминать биотуалеты на игровых площадках или мертвую кошку подо льдом, по которому я каталась на коньках, когда была маленькой, а главное, не допускалось, чтобы кусочки застревали между зубов или чтобы к аромату яблок примешивался какой-нибудь неприятный запах, их надо было съесть либо одно, либо три, либо пять, но ни в коем случае не два и не четыре, я должна была делать по тринадцать, пятнадцать или семнадцать жевательных движений, и вы мне не поверите, но надо было также подсчитывать время, которое я тратила на все эти операции, я считала минуты, число которых тоже должно было быть нечетным, тридцать три или тридцать пять минут, и это могло длиться часами, неделями, веками, сражение с каким-нибудь фруктом, который не должен был побуреть, пока я держу его в руках, нет, яблоку полагалось оставаться хрустящим и белым от начала и до конца, а поскольку невозможно целиком контролировать это яблоко, которое от меня всякий раз ускользало, стоило ослабить внимание, потому что я всегда сомневалась в точном количестве откушенных кусков или в качестве жевания или глотания, или насчет своих мыслей, или запахов, витающих вокруг в этот самый момент, то мне приходилось начинать все сызнова, ради полной уверенности, что это было три или тринадцать, или тридцать три раза, разумеется, неукоснительно выблевав все в совершенно белый и ничем не пахнущий унитаз, в несколько приемов, число которых тоже должно было быть нечетным, а почему всем этим числам полагалось быть нечетными в этой системе, способной свести с ума самого здорового человека, не могу сказать, хотя, если хорошенько подумать, потому, быть может, что я была единственным ребенком, ну, почти, потому что с моими родителями я составляла один или три, а мои родители никогда не составляли для меня два, потому что не целовались, не говорили между собой, или говорили, не глядя друг на друга, говорили, только чтобы уточнить час ужина, а в общем-то, даже об этом не говорили, потому что моей матери нечего было сказать о том, что решал мой отец, так что произносились только три слова, в восемнадцать часов или в девятнадцать часов, а сказать три слова не значит говорить, поэтому как бы я могла догадаться, что нужны двое, чтобы сделать ребенка, откуда могла знать, что они неспроста появились в моей жизни и даже раньше, чем я сама.