Третье правило путешествий во времени, стр. 2

Бет прислушивается к своему дыханию, «асиксы» шлепают по мокрой брусчатке. Через несколько мгновений она набирает скорость.

Во время бега Бет по-прежнему сосредоточена на дыхании, на ровном биении своего сердца, на ритме музыки, звучащей в ушах. Отгоняет мысли о том, что ей холодно, что она промокла или устала. Все, что угодно, лишь бы не думать о предстоящем дне или о совершенном накануне коротком визите в прошлое, заставившем Бет заново пережить самые ужасные девяносто секунд в ее жизни.

Когда она возвращается домой, дождь переходит в мелкую морось; восходящее солнце придает темно-серому небу менее гнетущий оловянный оттенок. Довольная, что удалось уложиться в разумное время, Бет постукивает по циферблату часов.

На крыльце, у двери, ждет Мари-Елена, одетая в синий дождевик. На голове у старушки туго стянутая у подбородка непромокаемая косынка, украшенная розовыми цветами, в руках огромная сумка. Мари-Елена тепло улыбается потной и запыхавшейся Бет.

– Вы рано, – улыбается Бет, стараясь выровнять дыхание.

– Роберту утром понадобилось в центр, я высадила его и поехала сюда. Знаю, что ты уже встанешь. – Мари-Елена подмигивает.

Бет кивает и открывает дверь:

– Вам ли не знать… Заходите.

Мари-Елена – энергичная женщина лет семидесяти с небольшим, у которой трое взрослых детей, – няня Изабеллы практически со дня ее рождения. Бет уверена, что без помощи этой женщины, без ее силы не смогла бы так далеко продвинуться. Старушка – надежная опора в бурной жизни Бет; так было всегда, даже до смерти Колсона, когда они вдвоем до изнеможения работали в лаборатории, что делало невозможным полноценное воспитание ребенка.

Год назад, неожиданно овдовев, Бет осознала, что больше не может работать в прежнем бешеном ритме, который она сама себе навязывала. Все силы уходили на то, чтобы оставаться хорошей матерью, – особенно учитывая горе и депрессию, которые, подобно солнечному затмению, на долгие месяцы поглотили ее мир после трагической гибели мужа.

– Она еще спит, – сообщает Бет, скидывая туфли. – Мне нужно принять душ, но на кухне есть свежий кофе, и я вчера купила несколько маффинов в «Лензи». Угощайтесь.

Мари-Елена кивает и подталкивает Бет в сторону ее спальни.

– Хорошо, Бет. Ты иди. Собирайся на работу.

Двадцать минут спустя Бет, свежая после горячего душа, в сухой одежде, войдя в кухню, испытывает острое разочарование, увидев, что дочь уже сидит за столом и с аппетитом уплетает овсянку. Будить Изабеллу – одно из ее любимых ежедневных дел, а теперь это просто еще один упущенный момент, еще одно унесенное временем воспоминание, которое не вернешь.

Мари-Елена, ставя стакан сока перед маленькой девочкой, кажется, читает мысли Бет и пожимает плечами:

– Да-да, смотрите, кто пришел. Наверное, услышала нашу болтовню. Говорит, что проголодалась.

Мари-Елена улыбается и гладит девочку по волосам.

Изабелла, в розовой пижаме, с растрепанными со сна волосами, оборачивается и видит у входа в кухню свою мать.

– Мамочка! – радостно кричит она, протягивая ручку и сгибая пальцы, что означает: «Давай! Давай!»

Бет, отбросив дурные мысли, идет к дочери и, обеими руками взяв ее ладошку, целует каждый крошечный пальчик. Сердце переполняет такая любовь, что непонятно, как ее сдержать. Выпустив теплую ручку дочери, Бет усаживается за стол и смотрит, как малышка завтракает. Размышляет о том, как уютно устроилась Изабелла в чудесном возрасте от четырех до пяти лет, когда начинается необратимая метаморфоза, которая постепенно превратит ее из маленькой девочки в прекрасную молодую женщину – нежные детские черты преобразуются и оттачиваются: более четкие очертания щек и подбородка придают очарования ее личику херувима, руки и ноги вытягиваются.

Мари-Елена ставит перед Бет чашку кофе и садится за стол; от чашки идет пар.

– Тебе тоже нужно поесть, – серьезно говорит она. – Задержись на минутку.

Бет кивает и отхлебывает кофе, прежде чем завершить рутинный диалог.

– Времени совсем нет. Перехвачу что-нибудь на работе.

Мари-Елена хмыкает и качает головой:

– Время всегда есть, Бет. Важно, что ты с ним делаешь.

Бет собирается ответить, но дочь перебивает ее.

– Мама! Сегодня в саду мы будем делать бабочек, – объявляет Изабелла. Ее растрепанные шелковистые черные волосы, эффектно прикрыв часть лба и тем самым подчеркивая большие, яркие карие глаза, ниспадают на узкое плечико. – Я принесу тебе одну.

Бет встает и целует дочь в макушку.

– Непременно, детка. А теперь будь умницей ради Мари-Елены. Я вернусь домой к ужину и искупаю тебя, хорошо?

Изабелла откладывает ложку. Обвивает руками шею матери, звонко целует ее в щеку, а затем шепчет на ухо, как будто это секрет:

– Я люблю тебя, мамочка.

Два

Среднестатистическому прохожему штаб-квартира корпорации «Лэнган» покажется больше похожей на военный комплекс времен холодной войны, чем на передовую технологическую компанию с рыночной стоимостью более пятидесяти миллиардов долларов.

Возведенное на вершине большого холма одноэтажное здание из бетона и стекла, куда можно добраться только на вертолете или по единственной извилистой дороге, обнесено высоким забором. Оно круглосуточно, семь дней в неделю находится под наблюдением первоклассной военизированной службы безопасности (ее материнская компания регулярно участвует в тендерах на оказание услуг ЧВК в условиях военных действий). Квадратный корпус, обитель непостижимого интеллекта и невероятных тайн.

Только те, кому разрешен в него доступ – люди, среди которых величайшие умы планеты, – знают, что здание корпорации вовсе не одноэтажное. На самом деле это массивный подземный комплекс, уровень за уровнем уходящий вглубь на пять полноценных этажей.

Направляя машину к вершине холма, Бет тяжело вздыхает при виде мрачного места, где она работает последние четыре года: синевато-серое небо внезапно становится фоном для темной бетонной крепости, утилитарного памятника знаниям, нагло-зловещего, бесцветного, безрадостного. И все же внутри этого здания, почти на глубине ста футов под землей, находится ее величайшее достижение. Ее и Колсона. И не только их…

То, что скрыто глубоко под поверхностью, может стать одним из величайших достижений в истории человечества.

Машина, которой под силу изменить все.

Так что, несмотря на дождливый день, тягостную атмосферу и мрачную обстановку, Бет с радостным волнением подъезжает к контрольно-пропускному пункту и достает из кармана пропуск, размышляя о предстоящем дне: о данных, записанных во время вчерашнего путешествия, которые она проверит и перепроверит, разгадывая тайны, которые кроются в причудливом переплетении алгоритмов, электричества и стали. Ее вело стремление обуздать силу, не предназначенную для человеческого контроля, – силу, что лежит за гранью науки, за гранью машин и экранов с бегущими уравнениями. Нечто неопределимое.

Но она познает это. Воспользуется этим.

И тогда…

И тогда Бет изменит мир.

Пройдя через стеклянные входные двери в полутемный вестибюль – отполированные до блеска бетонные стены и пол, встроенное освещение, эдакая тюрьма для белых воротничков, – Бет предъявляет удостоверение дородному охраннику у рамки полноростового сканера, в тысячный раз отмечая, что у большей части сотрудников службы безопасности под неизменными черными спортивными куртками к поясу пристегнуто оружие.

Сразу за постом охраны стена из толстого дымчатого стекла с тремя входами, и Бет, когда охранник кивает и пропускает ее, направляется к дальнему правому, к тонированной панели размером с дверь, которая сдвигается, открывая длинный коридор. Бет, как обычно, кажется, что она попала в совершенно другое здание. Стены от пола до потолка отделаны темно-вишневым деревом, на полу ковровое покрытие – плюшевое, цвета темного шоколада. Висящие по стенам картины середины двадцатого века в изысканных рамах – в основном абстракции, выполненные в горчично-желтых, малиновых, жжено-оранжевых и морских синих тонах – придают помещению винтажный вид, напоминая о мире, которого Бет никогда не знала. Она как-то раз слышала, что кто-то из старших коллег описывал офис как юридическую фирму старой школы, но не очень представляет, что это значит. Впрочем, основополагающую идеологию Бет понимает очень хорошо: скучно, просто, архаично.