Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 90

Она сверкнула зубами в улыбке и положила ладони на широко расставленные бедра. Я бросил взгляд ей за спину: чуть поодаль от матери Фухито о чем-то воодушевленно беседовал с самураями Фудзивара, то и дело указывая рукой в нашу сторону.

Томоэ проследила за моим взглядом, и ее лицо едва уловило смягчилось.

— Благодарю тебя, — сказала она со всей церемонной серьезностью. — Что присмотрел за ним.

— Он станет достойным воином, — я кивнул.

— Да, — Томоэ поморщилась с досадой. — Но у него перед глазами должен быть достойный воин.

— У него есть его мать, — я попытался сгладить, прекрасно понимая, куда клонила сестра.

Она цокнула языком.

— Я не о том, — но она никогда не останавливалась, если намеревалась что-то сказать, пусть даже глубоко нелицеприятное. — Ему нужен перед глазами мужчина. Воин. Пару лет назад я хотела отослать его к вам поместье. Чтобы посмотрел на Такеши, на тебя, на Кенджи… — меж бровями у нее появился страдальческий залом. — Но отец… Такеши не согласился.

Я попытался скрыть удивление. Об этом отец не упоминал никогда прежде, и я ничего не знал.

— Выпейте это, господин, — Мамору-сан протянул мне чарку с чем-то горячим и пахнущим горькой полынью. — Я посмотрю, как справляются лекари с другими ранеными.

Он ушел, и Томоэ проводила его долгим взглядом в спину. Она молчала, и я не знал, нужно ли ей что-то услышать от меня. Сестра никогда не была разговорчивой: в отличие от Хоши, она предпочитала носить все в себе. И лишь порой, вот как этим утром, ее прорывало на откровения.

Покатав чарку меж ладоней, я глотнул горького отвара и скривился. Плечо пульсировало болью, стоило пошевелить рукой. Во время схватки я удержал катану лишь на приливе сильнейших эмоций. Теперь же, когда сошел угар после битвы, я едва мог двигать раненой рукой.

— Почему отец не согласился? — спросил я, потому что Томоэ все продолжала пристально на меня смотреть, ожидая каких-то слов.

— Из-за сёгуна, — коротко, презрительно процедила она. — Из-за сёгуна и Акико. Слишком много Фудзивара воспитывались бы у Минамото.

Она передернула плечами, и я понял, что старая рана не затянулась до конца. Сестра все еще жалела об упущенной возможности для своего сына.

Ее муж не был самураем. Фухито не с кого было брать пример, кроме матери, но Томоэ хотела, чтобы он мог равняться и на мужчину.

— Я сама выбрала себе мужа, — она словно прочитала мои мысли. — И поступила правильно: так было лучше для клана. Но теперь я смотрю на своих сыновей и невольно думаю: быть может, тогда мне стоило решить иначе…

Отставив в сторону чарку, я подвинулся к сестре и потянулся, чтобы слегка сжать ее ладонь. Она одарила меня кислой улыбкой и прикрыла на мгновение глаза.

Она была главой клана. Ей нужен был муж ниже по статусу и слабее. Чтобы не смог оспорить ее власть. Чтобы никогда не посмел противоречить. Чтобы не посмел возразить. Чтобы не подмял клан под себя.

Но у любого решения есть последствия, и сейчас Томоэ пожинала плоды своего.

Встряхнувшись, она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было и следа от лишь недавно прозвучавших слов. Рядом со мной вновь сидела госпожа Фудзивара, которая мягко освободила ладонь из моей хватки и сказала.

— Нам нужно поговорить с настоятелем. Его держат отдельно от остальных.

Кивнув, я поднялся, и резкая вспышка боли чуть не откинула меня обратно на землю. Пришлось сцепить зубы и, неловко двигая одной рукой, набросить на правое плечо короткую куртку. На ум против воли пришли мысли об отце: как он привык всегда и со всем справляться одной рукой? Можно ли к такому вообще привыкнуть?..

Томоэ молча стояла, не вмешиваясь, и я был ей за это благодарен. Лишь раз я попросил ее помочь: чтобы перевязать ножны с катаной на поясе под левую руку. Раз правой я пока не мог ничего делать.

Мы прошли мимо выгоревших зданий из тростника, мимо мертвых тел, мимо валяющихся на земле копий и стрел, пока не дошли до скалы, служившей монастырю одной из стен. Там, под деревянной крышей, некогда покрытой ярко-алой краской, в окружении несколько самураев сидел на потрепанной от времени циновке настоятель. С удивлением я узнал в нем старика, который пытался устыдить меня возле ворот. Узнал и нахмурился, потому что он не понравился мне еще тогда.

Томоэ и я остановились напротив него, и жестом сестра велела самураям расступиться, чтобы старик смотрел прямо на нас.

— Напрасно наш брат, воин-сохэй, спас однажды твоего отца, — выплюнул он те же слова, что я уже от него слышал.

Я посмотрел на Томоэ: она стояла сбоку, чуть позади меня, и старательно смотрела в другую сторону. «Разбираться с желчным стариком придется тебе, маленький брат», — словно говорил мне ее вид.

— Мусасибо-сама, — имя старого и давно умершего наставника тяжело упало с губ, — был великим человеком, старик. Ты и твои… соратники, — презрительно процедил я, — не достойны и имя его произносить вслух.

Монах дернулся и ощерился. Я внимательно оглядел его, отмечая, что на одежде почти нет прорех, и даже пепел и сажа не оставили на ней следов. Едва ли он участвовал в битве.

— Ты ничего не знаешь о чести, — откашлявшись, сказал он хриплым голосом.

— Назови свое имя, старик, — велел я ему, перебив на полуслове.

— Меня зовут Кудо, мальчик.

Я усмехнулся. Давно прошли времена, когда такое могло меня задеть.

Томоэ рядом со мной по-прежнему стояла неподвижно. В наш разговор она никак не вмешивалась, даже почти не реагировала. Я должен был поговорить с настоятелем сам. Не только битвами славится самурай.

— Кудо-сан, ты обвиняешься в измене, — тихо и веско обронил я, и лицо старика — к его чести — даже не дернулось.

Разумеется, он был готов к тому, что услышал. Иначе никогда не решился бы присоединиться к восстанию.

— Измене кому, мальчик? — он тряхнул седой бородой.

Самураи, что окружали его, недовольно зароптали и посмотрели на меня, но жестом я велел им успокоиться. Поверженный противник мог изгаляться, как ему вздумается. Это не сделает его поражение менее горьким.

— Это сёгун, которому ты прислуживаешь, изменил своей стране. Нашей стране! — он вскинул и потряс в воздухе кулаком.

Я почувствовал, как на щеке со шрамом дернулся желвак.

— Не забывайся, Кудо-сан. Я не прислуживаю сёгуну. Я — как и ты! — служу лишь стране. И, в отличие от тебя, я клятву не нарушал. Не предавал. От своих слов не отступал.

Я его задел. Я понял это, когда старик зашипел подобно потревоженной змее и оскалился.

— Какую клятву я нарушил, мальчишка? — он вскочил на ноги, готовый броситься на меня, и сразу несколько самураев схватили его за плечи, усаживая обратно на землю.

— Пусть стоит, — я жестом велел им отпустить его.

Старик повел плечами, стряхивая чужую хватку, и вскинул худой, острый подбородок с длинной седой бородой. Он вновь потряс в воздухе кулаком.

— Это сёгун нарушил свои клятвы! Он обещал не трогать монастыри пятьдесят лет — в память о том, что мы заняли вашу сторону в войне против Тайра. Сторону твоего отца, мальчишка.

Боковым зрением я уловил гримасу, пробежавшую по лицу Томоэ. Самураи, что окружали плененного монаха, отвели взгляды.

Он ведь говорил правду. Сёгун нарушил данное им обещание.

— И один раз мы могли стерпеть! Но второй — и сразу же за первым? Да есть ли у твоего сёгуна совесть? Да когда же он нажрется своими податями, отстроит уже все дворцы?!

Старый настоятель говорил и говорил, и его слова рассекали густой, тяжелый воздух подобно взмахам хлыста. Томоэ сцепила зубы и окаменела лицом, и я поступил точно также. Ничто не давало монастырям право восстать. Ничто. Даже если были подняты подати, даже если дважды…

— Дважды? — повторил я вслух, потому что назойливая мысль засела в голове и никак не хотела отпускать.

Старик подавился воздухом и уставился на меня с чувством глубочайшего презрения.

— Да, дважды! Дважды к нам приходили приказы от сёгуна об увеличении податей. Напрасно изводил чернила и пергамент…