Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 89

Но времени полюбоваться этим зрелищем у меня не было. Сразу трое налетели на меня, окружив, и во вторую руку я достал из-за пояса кинжал. Длинные древки их нагинат, на которые были посажены лезвия, не позволяли нападать всем троим одновременно. Они мешались друг другу и лезли под руку. Не глядя, наугад, я метнул нож в сторону и услышал глухой, сдавленный стон: лезвие вошло кому-то в плечо по рукоять. Раненый дрогнул, позабыв об обороне, и один из моих самураев добил его со спины, снеся голову плавным ударом.

Поигрывая нагинатами, двое оставшихся монахов сомкнули ряды и оказались ровно напротив меня. Я едва успевал подставлять катану под их колющие выпады и удары. Так мы и кружили, топчась на месте, и я отбивал их стремительные атаки, пока один из них не увлекся чрезмерно нападением. Он шагнул вперед, намереваясь пронзить меня насквозь, но вложил в удар слишком много сил. Он промахнулся и по инерции сделал еще несколько шагов, приблизившись ко мне на опасное расстояние, и тогда я схватил нагинату за древко, рванул на себя и всадил катану ему в живот. Вырвав копье из его ослабевших рук, им же я нанес удар второму, оставив на груди глубокий, длинный след. Монах хрипло застонал и попятился. Добравшись до него одним прыжком, я снес ему голову и огляделся, тяжело дыша.

Вокруг сражались мои самураи, а едкий дым стелился теперь уже и по земле, проникая в легкие и вызывая кашель. Я отыскал взглядом Фухито и рванул к нему, отбиваясь от монахов, которые бежали мне наперерез. Мальчишка сражался с мужчиной, что дважды превосходил его по росту и размаху плеч. Но сражался с той отчаянной яростью, которая так свойственна первому бою. Я помню, что в моей первой битве отцу пришлось оттаскивать меня за шкирку от врага, которого я повалил на землю и убил, но никак потом не мог оставить в покое.

Взревев, Фухито сделал стремительный выпад, выставив катану перед собой, но его противник отмахнулся и от него, и от его удара, отбросив мальчишку в сторону от себя на несколько шагов. Намереваясь его добить, монах зашагал к Фухито, валявшемуся в полубессознательном состоянии на земле, и я бросился ему наперерез. Он был огромен и силен, но неповоротлив и медлителен. Я смог отвлечь его, кинув подобранный с земли камень, и он развернулся ко мне лицом, оставив Фухито позади.

Когда он ударил, я едва устоял на ногах, успев лишь выставить катану перед собой, защищаясь. Он яростно орудовал нагинатой, словно крестьянин мотыгой, и его движения были хаотичными и беспорядочными, но и смертельными, ведь один такой, пусть и случайный удар, мог лишить меня головы. Или проткнуть насквозь. Мои же движения, напротив, были скупыми. Я старался беречь силы, которые мне еще понадобятся.

Я слышал свое хриплое дыхание, слышал рык, что вырывался из груди монаха. Пот, катившийся по вискам; черный, едкий дым выжигал легкие. Я пытался поднырнуть под руку своего противника, чтобы ударить его в сердце, но раз за разом он уворачивался. Изловчившись, он устроил мне подсечку длинным древком нагинаты, и я упал на одно колено, и чуть завалился вперед, когда лезвие просвистело над моей головой: монаху не хватило совсем немного, и я был бы уже мертв. Нырнув вперед, я перекатился на бок и прямо с земли ударил его по бедру. Катана задела его по касательной, но крови хлынуло изрядно. И пока он отвлекся на рану, пытаясь закрыть ее одной рукой, я вскочил на ноги и располосовал ему грудь на две части. Монах захрипел, забившись в судорогах, и я не стал его добивать: обернулся, чтобы найти Фухито, который как раз пришел в себя, и махнул рукой в сторону ворот, приказав мальчишке следовать за мной.

Я должен был открыть их как можно скорее, чтобы отряд Мамору-сана мог войти в монастырь, иначе мы рисковали проиграть эту битву: слишком мало у меня было самураев. Они бы не смогли одолеть сохэй, даже отдай каждый свою жизнь.

Мы бежали, утопая в дыму, и над нашими головами по-прежнему свистели стрелы. Пламя лизало соседние постройки, выжигая все дотла, до мертвой, черной, обугленной земли.

Стражники у ворот заметили нас издали, но мы с Фухито были не одни: все те пришедшие со мной самураи, кто смог прорваться через ряды сохэй, последовали за нами, и с монахами, охранявшими ворота, сцеплись не меньше дюжины воинов.

Вновь зазвучал наш боевой рог, и с другой стороны послышался клич Мамору-сана.

— Таро Минамото! — кто-то из монахов окликнул меня, узнав.

Я бросил беглый взгляд в сторону, откуда доносился голос, и увидел седовласого, морщинистого старика.

— Твой наставник был сохэй! — пророкотал он, пытаясь то ли отвлечь меня, то ли воззвать к совести. — Как смеешь ты, мальчишка, поднимать оружие против его братьев?!

Я усмехнулся и сплюнул кровь из разбитой в разгар схватки губы. Я не собирался ничего ему отвечать: ворота были все ближе и ближе.

Мой старый, старый наставник, который обучал сражаться еще моих старших сестер, не поднимал восстание против императора. Он не перетягивал на свою сторону крестьян, не подговаривал взбунтоваться остальные монастыри. Он был великим человеком и однажды спас жизнь моему отцу.

— Ты опорочил его имя, его память! — продолжал драть глотку старик, и я пожалел, что под рукой нет лука: с удовольствием пустил бы в него стрелу.

— Мой наставник никогда в жизни не сотворил бы то, что сотворили вы, — выплюнул я сквозь зубы и удобнее перехватил катану.

— Господин, господин! — самураи, прорвавшиеся к воротам, окликнули меня.

Они сражались с сохэй уже вплотную к высокой и неприступной каменной стене, надежно укрывающей монастырь от проникновений извне. Прорубая себе дорогу, я бросился к ним и взобрался по ступеням на самый верх, чтобы перерубить толстые канаты, удерживающие ворота на месте. Снизу раздались крики, а следом за ними воздух разрезал шелест стрел.

— Господин, сзади!

Я обернулся, но было уже поздно. Стрела, угодившая куда-то в правое плечо, отбросила меня вперед, и я грудью навалился на камень, почти по пояс перевесившись вниз, к земле. Из последних сил я развернулся, стиснул рукоять катаны и обрушил удар на толстые канаты, которые удерживали на весу тяжелый груз, служивший противовесом створкам ворот. После третьего удара они со скрипом лопнули, огромные булыжники полетели на землю, а ворота нехотя поддались. И вскоре с победными криками на территорию монастыря через них хлынул отряд Мамору-сана.

Выдохнув, я откинулся на холодный камень лопатками, подвинул поближе к себе катану и запрокинул голову, вглядываясь в затянутое низкими облаками беззвездное небо. — Господин! — сразу несколько самураев взлетели наверх и подбежали ко мне, чтобы помочь подняться.

Я выпрямился и покосился на торчащий из раны бронебойный наконечник стрелы.

— Найдите настоятеля. Он нужен нам живым, — сиплым голосом приказал я.

За нашими спинами медленно догорал монастырь.

50. Цена измены

Таро

— Что же ты так, младший братик? Получил стрелу в плечо, когда битва была уже окончена? — у меня за спиной раздался насмешливый голос Томоэ, и я хотел уже обернуться, когда услышал от Мамору-сана непреклонное.

— Не двигайтесь, господин! Иначе я не смогу аккуратно вытащить стрелу!

Томоэ фыркнула, обошла нас и уселась напротив на покрытый пеплом и сажей камень. Лучи восходящего солнца освещали то, что осталось от монастыря: обугленные столбы, мертвые тела на земле, въевшийся в воздух тяжелый запах гари, прогоревшие до черноты угли. И лишь само здание, сложенное из валунов и камня, возвышалось над пепелищем: неприступное, но все же павшее.

Я хотел встретиться с настоятелем монастыря сразу после битвы, но наконечник стрелы, которую я поймал плечом, был бронебойным, и лучше было сперва заняться такой раной. И потому я поддался уговорам Мамору-сана, и теперь он врачевал меня наравне с другими нашими ранеными, которыми также занимались лекари.

— Я открывал ворота, когда в меня выстрелили, — я хмыкнул и посмотрел на Томоэ, когда Мамору-сан закончил с повязкой. — Битва еще не была окончена.