Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 87

Едкий пот застилал лицо и попадал в глаза, лишая зрения. Оружие за спиной казалось гораздо тяжелее, чем на самом деле. Оно тянуло вниз, к земле, било по бедрам, отчего мышцы сковывала судорога.

Несколько человек сорвались и рухнули, и до нас долетел мерзкий звук сломанных, раздробленных костей. Изредка, когда хватало сил, я косился на Фухито. Он начал уставать — как и многие из нас. Карабкался с каждым разом все медленнее. Все тяжелее ему давалось переносить вес тела на руки и подтягиваться.

Внизу под нами уже зияла пропасть: если он сорвется, то, подобно другим, не выживет. Я запрокинул голову: до первого ущелья оставалось не так много. На плоском выступе мы сможем передохнуть, глотнуть воды и восполнить силы.

— Фухито, — прохрипел я, не узнав свой голос. — Терпи.

Он даже не показал, что услышал меня, и я надеялся, что мальчишка бережет силы. Взревев, я сцепил пальцы и подтянулся, чувствуя, как от усталости разрываются на плечах мышцы.

Нас тренировали лазить по отвесным скалам и забираться на высокие деревья. Но ни одна тренировка не потребует столько сил, сколько реальность.

Еще спустя три полубезумных рева я, уже и сам из последних сил, закинул грудь на твердую поверхность плоского выступа. Выдох, что вырвался из моей груди, был не просто выдохом облегчения. Нет, это был выдох человека, который последние минуты танцевал на тонкой веревке над пропастью. И вот сейчас этот танец закончился: по крайней мере, ненадолго.

Закинув ноги, я поспешно развернулся и свесился головой вниз, протягивая руку тем, кто еще не добрался до выступа. И вовремя: Фухито едва успел за нее ухватиться, и наверх мы втаскивали его уже втроём: мне на помощь подоспели еще самураи.

Оказавшись на выступе, мальчишка откатился как можно дальше от края пропасти, и вскоре я услышал его тихие, задушенные рыдания.

Он испугался — как и все мы. И я не мог его винить. Одно дело: бросаться на врага, обнажив катану. И совсем другое: висеть над пропастью без опоры, полагаясь лишь на выносливость собственного тела. Я и сам все еще дрожал: руки тряслись, содранные пальцы не слушались. Случись нужда — и я не знал, как возьмусь за катану. Смогу ли нанести удар.

Я выпрямился и огляделся: дальнейший путь будет и легче, и опаснее одновременно. Мы сможем подняться вверх по уступам, и уже не придется рисковать жизнями и карабкаться так, как мы делали. Но и монастырь к нам уже гораздо ближе, а вместе с ним — сохэй, их копья, стрелы и ножи.

— Ни звука, — я оглядел самураев мрачным взглядом. — Мы должны быть бесшумными, словно тени.

Несколько десятков голов склонились, как одна, и на губах возникла мрачная, усталая усмешка. Я обернулся: Фухито, съежившись, все еще сидел поодаль от нас, спиной прижимаясь к скале. Я подошел к нему и коснулся плеча, и он отвернул голову, пряча глаза.

— Пора двигаться дальше, — сказал я, и он, вздрогнув, мелко-мелко закивал.

— Да-да, да-да, я уже готов.

Он попытался скрытно смахнуть слезы внутренней стороной локтя, и, подавив вздох, я оставил его привести себя в порядок.

— Господин, — окликнули меня, — лучше поспешить, тучи расходятся.

Я проследил за взглядом самурая и убедился сам: еще немного, и луна покажется на небосклоне, и ее серебряный свет падет прямо на нас.

— Уходим, — велел я. — Живо.

Мы выстроились узкой линией, один за другим, и полезли на первый уступ. А следом за ним на еще один, и еще, и еще. Я уже видел над нами всполохи огня: самураи Фудзивара поджигали монастырь. Если все удастся, мы нападем на сохэй с тыла, застанем их врасплох, и они попадут в ловушку.

— Нужно поспешить, — слышал я тихие бормотания за спиной. — Фудзивара уже атакуют, мы не должны их подвести.

На середине пути меня догнал Фухито. Ничего не напоминало о его слабости: от слез не осталось следов, и лишь растертые до красноты щеки могли его выдать.

— Таро-сан, — позвал он убитым, тихим голосом. — Я прошу прощения за свою слабость. За то, что ты увидел.

Устыдившись, он опустил голову и даже не посмел поднять на меня взгляда.

— Мне нечего тебе прощать. Когда начнется бой, держись ко мне поближе.

Он судорожно, как-то рвано выдохнул, но не ушел. Мы прошли еще несколько уступов, карабкаясь все выше и выше, когда Фухито вновь заговорил.

— Таро-сан, прошу тебя… не рассказывай матушке…

Я дёрнул уголками губ в усмешке. Давно ли я точно также просил Мамору-сана умолчать о чем-то и не говорить отцу? Об очередной стычке с Кёсукэ, о позорно проигранном поединке…

— Мне не о чем ей рассказывать, Фухито, — спокойно сказал я, и тот едва ли не просиял, успокоившись.

Сохэй заметили нас под самый конец, когда до цели оставались считанные минуты. Свет полной луны сыграл против нас: в ее лучах мы были, как на ладони. Над нами раздались крики, зазвучали громкие мужские голоса, а спустя несколько секунд на нас обрушился точно такой же поток огненных стрел, которые отправляли в монастырь самураи Фудзивара.

И на несколько мгновений огонь заслонил собой все вокруг.

А потом раздались первые крики.

48. Путь домой

— Как ты посмел?! Как смеешь сейчас говорить мне это?! — бушевал отец, крича Такеши Минамото в лицо.

Я стояла у него за спиной и смотрела на сёгуна. Слова Минамото привели его в бешенство, и я не могла его винить. Но и отступать не собиралась.

— Твой сын! Твой благородный сын… — выплюнул Нарамаро, искривив в болезненной усмешке губы.

— Принес свои клятвы, — отрезал тот. — В ту же ночь.

Краска смущения и стыда залила мои щеки. Меньше всего на свете я хотела оказаться в этой ситуации. Но пути назад не было. В ту же минуту, когда я, всхлипывая, пробормотала в куртку Такеши-сана о том, что ношу ребенка его сына, моя дальнейшая судьба была предрешена. Минамото, дав мне выплакаться, привел меня в шатер сёгуна. Я не спрашивала, что он намерен делать, но каким-то внутренним чутьем знала.

— Йоко-химэ носит под сердцем ребенка моего сына, — сказал он, когда взволнованный сёгун повернулся к нам. — В Камакуру она не поедет. Я отправлю ее в наше родовое поместье.

На несколько мгновений в шатре повисла тягостная, вязкая тишина. А потом отец взорвался обличающим, разгневанным криком.

— Мальчишка заслужил наказание за то, что сотворил!

— Это уже мне решать, — тяжело обронил Такеши-сан. — Я его отец и глава клана.

— И не сумел воспитать своего щенка!

В глазах Минамото вспыхнул недобрый огонек. Он дернул правой щекой, скривившись, и посмотрел сёгуну прямо в глаза.

Ох, не Нарамаро Татибана размышлять о воспитании сыновей.

— Довольно, — проскрежетал Минамото. — Мой сын неплохо тебе служит. Он мотается с севера на юг и с юга на север, исполняя твои приказы, пока Кёсукэ отсиживается во дворце.

Я резко втянула носом воздух. Их разговор накалялся с каждой секундой. Еще немного, и оба начнут метать молнии: такими непримиримыми противниками они оба выглядели. Я понимала, что Таро поступил не так, как был должен, но все же его вина не была столь огромна, чтобы оправдать оскорбления, которыми разбрасывался сёгун. Доведенный до крайности Такеши-сан начал огрызаться, и он знал болевые точки, в которые стоило бить.

Я терпела крики отца, стиснув зубы. Видят Боги, я не хотела всего этого слышать. Как не хотел и Минамото.

Но это был его сын, и потому он испил эту чашу до дна.

Отец не поскупился на слова: живописал и предательство, и наивную девушку, и мужское коварство, и плевок в лицо всем Татибана…

Я долго его слушала, не зная, стоит ли вмешаться. Предыдущий опыт подсказывал, что лучше молчать и терпеть, но терпеть у меня получалось плохо.

— Отец, здесь есть и моя вина, — я все же решила вклиниться в поток его ругани. — Я хотела, чтобы наша помолвка стала нерушимой. Мой жених… никогда ничего не сделал бы, не шагни я ему навстречу.