Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 80
На мгновение мне стало стыдно. Отец ведь был прав: чувства совсем вскружили мне голову.
Тем временем, ослабив завязки на поясе и отложив в сторону ножны с катаной, отец опустился на циновку рядом с низком столом и жестом предложил мне сесть.
— Тадааки-сан не имеет никакого отношения к нашему клану, — заговорил он, тяжело роняя каждое слово. — Он хотел похитить дочь сёгуна и исходил из своих корыстных соображений. Когда Кёсукэ увидел его в твоем лагере, ты как раз собирался заковать его в кандалы. Выяснив все, ты привез его к сёгуну — чтобы свершился справедливый суд.
— Отец… — потрясенно выдохнул я, и впервые на моей памяти Такеши Минамото отвел глаза. — Это… это недостойно чести самурая…
— Мальчишка! — рявкнул он и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули глиняные чашки и кувшин для чая. — Ты собрался меня учить?! Я — глава клана, ты подчинишься, если я прикажу!
Он продолжал бушевать, и яростная гримаса исказила его лицо. Редко я встречался со столь сильным гневом отца, и никогда прежде он не был направлен на меня.
— Таро! — позвал он, и я вскинул взгляд. — Тадааки-сан предложил эту ложь, и я ее принял. Ты сам не должен ничего говорить. Лишь кивни, чтобы подтвердить сказанное им.
Я нахмурился, чувствуя, как в груди бушевали непримиримые эмоции. Одна часть меня вопила, что ложь — оружие труса и слабака. Меня учили этому в детстве. Я впитал эту истину с молоком матери и вырос, будучи уверенным, что такой великий самурай, как мой отец, никогда в жизни не прибегнет ко лжи. Даже во благо.
Вторая же часть терзалась сомнениями. Версия — довольно складная и связанная — отводила от нашего клана любые подозрения. Да, останутся слухи и шепотки. Но они всегда были и будут, с их существованием можно только смириться. Но никто не посмеет обвинить нас — меня — в похищении Йоко. Никогда не посмеет обвинить меня в измене, и останутся лишь слова Кёсукэ, но сколько уже раз мы с ним дрались и сталкивались лбами?..
— Ты учил меня иначе. Ты и Мамору-сан всегда твердили, что самурай не должен лгать. Особенно — чтобы спасти свою шкуру, — невольно выпалил я и устыдился. Прозвучало по-детски-глупо, словно говорил обиженный ребенок.
— И это правда, — отец усмехнулся, но его глаза не улыбались — Не должен. Я верил в это долгое, очень долгое время. Пока не встретил твою мать. Пока у нас не родились дети. Легко не лгать, когда отвечаешь лишь за себя. Невозможно, когда несешь ответственность за чужие жизни, — серьезно и строго закончил он.
Он же придумал это все ради меня. Простая мысль пронзила меня, и на мгновение я сбился с дыхания. На скулах вспыхнули два пятна румянца: я ненавидел их с самого детства.
Отец молча смотрел на меня. Ждал, пока я все осознаю.
Он отводил от меня подозрения. Список того, за что я должен ответить, был и без того велик. Не хватало в нем лишь сговора против сёгуна…
— Бамбук гнется, но не ломается, Таро, — напомнил мне отец. — Мы должны быть гибкими, чтобы выиграть. Чтобы выстоять и выиграть, потому что люди, пытавшиеся тебя убить, — его голос едва заметно дрогнул, — не играют по правилам. И мы не будем, — закончил он веско и твердо, и в очередной раз я понял, почему за ним шли люди. Почему были готовы за него умереть.
«Невозможно не лгать, когда несешь ответственность за чужие жизни», — сказал отец, и был прав.
В моих руках жизнь Йоко, и я должен сделать все, чтобы ее защитить. Защитить нас.
44. Решения
Таро
— Очень плохо, что ты оставил плененных сохэй на попечение Фудзивара. Тебе следовало привезти их с собой.
Совет в шатре сёгуна длился, казалось, вечность.
Я поднял взгляд на Нарамаро-сана, который смотрел на меня с осуждением и недовольством, и сцепил зубы. Его злость была ощутимой. Казалось, я мог протянуть руку и схватить ее — настолько сильно она пропитала шатер, проникнув в самые дальние уголки.
Лживое признания Тадааки-сана лишило возможности наказать меня за побег Йоко. Лишило возможности хоть в чем-то обвинить.
Но сёгун нашел, к чему придраться.
— Я велел сопроводить их сюда, как только Мамору-сан получит подкрепление от Фудзивара.
— Но время уже будет безвозвратно упущено, — скривился Нарамаро-сан.
Единственное упущение времени — этот совет.
Битый час мы сидели за длинным, низким столом: сёгун, отец, я, военные советники и полководцы. Крутили карту, передвигали деревянные фигурки, обсуждали, предлагали, отвергали.
И ни слова еще не прозвучало о том, что было важнее всего. О предателе, засевшем в Камакуре. О лживых письмах, которые он рассылал. Об устроенной для меня ловушке. Но отец молчал, не затрагивая эти темы, и мне пришлось смириться. Лезть с обсуждением впереди него точно не следовало.
— Нам не нужно допрашивать сохэй, чтобы нанести по ним удар, — беспристрастно сказал отец, и Нарамаро-сан нехотя отвернулся и посмотрел на него.
Сегодня разумные аргументы не имели над ним власти.
— Я хочу вернуться во дворец, — помедлив, сказал он, и его министры согласно закивали. — На севере пора наводить порядок. В Камакуре не осталось никакой силы, — еще один выразительный взгляд в мою сторону. — Столица не может быть беззащитной.
Министры все продолжали кивать, и я усмехнулся. Ну, еще бы. Разве они когда-либо спорили с его решениями? Любыми решениями. К моему удивлению, отец согласно прикрыл глаза.
— Если Фудзивара направят людей, я думаю, что мы справимся без…
— Вы отправитесь со мной, — Нарамаро-сан невежливо перебил его. Глаза отца гневно сверкнули, но он промолчал. — Ты и твой сын.
— Кто же позаботится о набегах с моря? — сжав губы в нитку, спросил отец. — Мы тратим уйму времени и сил на эти переходы, и пока еще…
— Асакура позаботятся о набегах с моря, — немедленно отозвался сёгун, перебив его во второй раз.
Очевидно, озвученное решение он вынашивал уже долгое время.
Успел подготовиться к вопросам и возражениям.
— У них недостаточно людей. Тут нужен матерый полководец, и… — изменив своей привычке, отец открыто начал спор с Нарамаро-саном, и тому не пришлось это по нраву.
— Людей хватит с лихвой, — недовольно забормотал он. — Мы выигрывали битвы с куда меньшей численностью. А что до опыта… так когда же его набираться, если дорогу к славе будут вечно перекрывать старики?
Сёгун ласково улыбнулся и даже хохотнул, но вот глаза у него остались ледяными, как реки зимой. Отец растянул губы в такой же лживой, искуственной улыбке.
— Как скажешь, — шелковым голосом согласился он.
Люди потрусливее начинали дрожать, стоило им услышать такой тон в речах Такеши Минамото. Я помнил по сопливому детству, что эти интонации не сулили ничего хорошего: ни для меня, ни для самураев, ни, тем более, для врагов.
— Что мы будем делать с предателем в самом сердце твоего дворца? — отец молниеносно ринулся в атаку.
Он хотел обсудить все наедине, запоздало догадался я. Дождаться, пока чужие любопытные уши покинут шатер, и поговорить с сёгуном с глазу на глаз. Быть может, в присутствии меня, но никак не многочисленных советников и министров. Но теперь, когда Нарамаро-сан первым пошел на обострение, отцу не осталось иного пути. Убивай или будешь убит.
Мужчины за столом зашептались. Сёгун сверкнул разгневанными, злющими глазами, но смолчал.
Он напрасно все это затеял, Нарамаро-сан. Отец был старой, хитрой змеей. Он давно научился играть в эту игру и принял все ее правила. Ради сохранности своего клана, ради жены и наследников.
Услышанное нельзя будет расслышать. Еще вчера можно было делать вид, что никакого предателя нет, как нет и заговора, и измены, и тихих шепотков. Но слова прозвучали сегодня, и их уже не забудут.
Во дворце завелся предатель, и Такеши Минамото это подтвердил.
— Нехорошо ехать неподготовленными, — по-прежнему благодушно и ласково продолжил говорить отец. — Наша недальновидность чуть не стоила жизни моему сыну. Мы не можем рисковать твоей, — его взгляд скрестился со взглядом сёгуна, и я бы не удивился, рассыпься сейчас в воздухе сноп искр.