Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 79

Отпустив рукоять катаны, сёгун жестом велел мне подняться, и тогда тишина вокруг нас лопнула, словно бычий пузырь. Среди шума множества голосов и шелеста кимоно я услышал один единственный вздох облегчения, больше похожий на задушенный писк, и улыбнулся внутри себя. Йоко.

Ее быстро увели — я не успел даже встретиться с ней взглядом, а следом ушел и сёгун со своими людьми, и остались лишь самураи Минамото.

— Идем, — сказал отец, тяжелой ладонью сжав плечо.

Он выглядел… постаревшим?

Эта мысль никогда прежде не приходила мне в голову. Выращенный на рассказах о подвигах великого, несгибаемого Такеши Минамото, я не думал, что однажды он может постареть, как все обычные смертные. Но я смотрел на него и видел то, чего не замечал прежде: глубоких морщин на лице стало больше, а черные волосы засеребрились уже не только на висках. Даже поступь стала как будто иной. Более тяжелой, более медленной.

Я подавил внутреннюю дрожь. Мысль о том, что отец смертен, была пугающей.

Мы дошли до его шатра — такого же простого и аскетичного, как и наше поместье — и я с удовольствием вылил себе на голову половину кувшина ледяной воды. Скрестив на груди руки, отец смотрел на меня с непонятным выражением, его глаза были холоднее льда зимой.

— Я думал, у тебя появился разум. Выходит, я ошибался? — начал он тихим, опасно тихим голосом.

О, я хорошо знал эти вкрадчивые интонации. Порой люди лишились жизней, когда Такеши Минамото заговаривал с ними таким шепотом.

Самураи обходили шатер, возле которого мы стояли, по широкой дуге. В десятке шагов от нас я заметил Тадааки-сана: он просто стоял напротив и смотрел прямо перед собой, практически не мигая.

Его участь также должна будет решиться сегодня.

— Ко всему, с чем мы столкнулись, ты решил добавить еще этого заносчивого, обиженного сосунка?

— Он хотел забрать Йоко.

— Она его сестра, — сузив глаза, напомнил отец. — Он имел все права поступить так, как считал нужным.

— Нет, — сказал я, и сперва он лишь усмехнулся.

Хотел напомнить мне, что любую помолвку можно разорвать. Что пока не принесены брачные клятвы, решение можно отменить. Что семья Йоко имеет на нее куда больше прав, чем ее жених.

Но постепенно в глазах отца появилось понимание. А потом я показал ему тонкий, едва заметный шрам, оставшийся после клятвы, скрепленной моей кровью, и цельная картинка окончательно сложилась у отца в голове.

— Ты глупец… — выдохнул он.

Я был готов к тому, что он меня ударит. Даже не стал бы уклоняться, потому что отец был прав. Но он избавил от этого унижения и себя, и меня. Все же однажды я поведу за собой самураев Минамото, и лучше им не видеть, как мне, взрослому мужчине и воину, отец отвешивал почещины.

— Когда-то ты сделал для матушки не меньше.

Он взглянул на меня: хлестко, прямо в упор и очень, очень зло. Я пожалел о сказанном. Не стоило приплетать сюда мать.

— Это было лишним. Я прошу прощения, — но только лишь за это.

Ни за какие иные свои поступки я извиняться не намерен, потому что не сомневаюсь ни в одном из них. Будь у меня шанс прожить последние месяцы с самого начала, я бы изменил только одну вещь: не позволил бы увезти Йоко от меня во дворец сёгуна. Это решение было единственным, о котором я жалел.

— Я оскорбил Кёсукэ, но Йоко сбежала без моей помощи. Это воля случая привела ее к месту, где был разбит наш лагерь.

Отец вздохнул и потер двумя пальцами глаза. Этот жест, как и многое другое, я у него унаследовал.

— Кто еще знает? — требовательно спросил он, и усталость в его голосе не слышалась ничуть.

Мгновение потребовалось мне, чтобы догадаться, и я сердито мотнул головой, почувствовав, как затрепетали крылья носа.

— Я сказал лишь тебе. Чтобы ты знал, что я от нее не отступлюсь.

Отец скрипнул зубами, сжав челюсть.

Вопрос мучал меня, но я не мог решить, стоило ли его задавать. Знал ли отец о происхождении Йоко? О том, что Акико не была ей родной матерью? И если знал, то почему ничего не сказал мне?..

— Когда пришли письма из Камакуры, Нарамаро рвал и метал, — он покачал головой и вновь посмотрел мне в глаза.

Я не сдержал усмешки.

— Тебе не кажется странным, отец, что такой отклик у него вызвало совсем не то событие, которое должно? Кто-то в Камакуре предал всех нас. Разослал поддельные письма — от имени сёгуна! Разделил наше войско. Меня — отправил в ловушку к сохэй…

— Таро, — с нажимом произнес отец, заглянув мне в глаза, и я прикусил язык и замолчал. — Довольно.

Он обернулся и, когда заметил все по-прежнему стоящего на одном месте Тадааки-сана, его глаза сверкнули.

Мы потеряли шпиона в Камакуре. Вдобавок ко всему, что и так произошло.

Отец взмахнул рукой, и самурай с готовностью шагнул к нему. Замер в нескольких шагах от нас и молча опустился на колени.

Я знал, что он был готов умереть. Взять на себя вину. Смолчать, если потребуется. Солгать сёгуну. Отвести от Минамото подозрения.

Но порой даже готовности умереть было мало.

— Говори, — велел ему отец спустя долгое молчание.

Он не приказал ему подняться, и потому Тадааки-сан остался на коленях. Его голос звучал глухо, когда он заговорил. Глухо, но твердо.

— Девочке грозила опасность, — сказал он, и в том, как старый самурай назвал Йоко, было что-то трогательное. — Я защищал невесту молодого господина.

Отец резко втянул носом воздух, став на мгновение похожим на хищного орла.

— Я должен был умереть, сражаясь. Я прошу прощения, что не смог.

Он ведь привел за собой Кёсукэ в наш лагерь. Все могло сложиться иначе, если бы встреча со вторым сыном сёгуна не состоялась.

Но это было малодушно: пенять на судьбу.

— Ты был нужен мне в Камакуре, — с ощутимым разочарованием сказал отец.

— Я знаю, господин, — Тадааки-сан кивнул склоненной головой. — Я подвел вас. Я готов искупить свой поступок кровью.

Отец поджал губы.

— Мне не нужна твоя смерть. Мне был нужен верный человек во дворце. Ступай прочь, — процедил он и резко взмахнул рукой.

На ноги Тадааки-сан поднимался тяжело, и вовсе не из-за полученных ран. Но повиновался он беспрекословно, и вскоре мы вновь остались вдвоем.

— Такеши-сама, — к нам подошли несколько самураев в цветах Минамото, и в говорившем я узнал человека, отвечавшего за личную охрану сёгуна. — Нарамаро-сама передает приглашение на ужин. Для вас и вашего наследника.

Прикрыв мимолетно глаза и поборов раздражение, отец кивнул. Когда самураи исчезли из вида, он повернулся ко мне.

— Нам нужно о многом поговорить, — он указал на полог. — Слуги приготовили для тебя воду. Я должен встретиться с человеком от Асакура. Вернусь — и мы продолжим.

— Как Хоши? — спросил я прежде, чем он ушел.

Лицо отца смягчилось, уголки губ дрогнули в слабом намеке на улыбку.

— Материнство ее очень украсило, — сказал он и, задержавшись, потрепал меня по плечо.

Потом он ушел, и я долго смотрел ему в спину, пока он не скрылся среди остальных самураев. Я успел выкупаться в уже остывшей воде, сменить одежду и даже наскоро перекусить, когда отец вновь показался в шатре.

Что-то неуловимо переменилось в нем, и я почувствовал это буквально с первой секунды, стоило ему откинуть полог. Когда я встал ему навстречу, он посмотрел на меня, склонив голову на бок — так обычно делала матушка.

— Я говорил с Йоко-химэ, — отец перешел сразу к сути. — Я никогда в жизни не одобрю то, что ты натворил, — в его голосе лязгнул металл. — Но я могу понять.

Я вскинул брови в немом удивлении. Что такого сказала ему Йоко? Какие нашла слова, чтобы склонить чашу в свою сторону?..

— Ты знал? Знал о ее происхождении? — спросил я, решив, что лучшего момента уже не будет.

— Да, — просто отозвался он.

— Ты потому возражал против помолвки?

— Не будь глупцом, Таро, — он недовольно взглянул на меня. — Или чувства совсем вскружили тебе голову? Не имеет значения, кто ее мать, пока отец — сёгун. У нее такие же права, как у законных детей.