Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 68

Я бы подумала, что ее заели мошки, если бы не погоня, что наступала нам на пятки.

— Тише, тише, — я погладила ее по морде и с сомнением посмотрела на седло.

Но ничего иного не оставалось. Ободрав в кровь руки, с пятой или шестой попытки я кое-как смогла подтянуться и закинуть ногу в стремя. Мне даже не пришлось ничего говорить; лошадь словно сама все почувствовала и резко устремилась вперед. Я едва успела вцепиться в поводья.

Когда вновь зазвучал рог, мне казалось, звук раздался прямо позади меня. Я в панике обернулась, но никого не увидела. Лишь птицы вдалеке, чем-то потревоженные, сорвались с деревьев и улетели прочь. А следом за ними поднялся гвалт уже возле других макушек.

Кажется, кто-то стремительно мчался по лесу вперед.

Внутри меня все оборвалось от ужаса, и в панике я прижалась к лошадиной шее. В прошлый раз рядом был Таро, и я знала, верила, что он обо мне позаботится.

Теперь не осталось никого, кроме меня.

Тадааки-сан подобрал для меня идеальную лошадь. Небольшая, юркая и тонконогая, она легко огибала деревья и перескакивала через коряги и поваленные стволы. В окружении плотной листвы и торчащих повсюду веток ее размер был преимуществом, как и мой маленький вес, и отсутствие тяжелого доспеха, что обычно носили самураи. Это дало нам фору, и потому погоня показалась позади нас не сразу.

Но я поняла, что они ближе, чем я опасалась, когда услышала голос Кёсукэ.

— Йоко, вернись домой, птичка! — кричал он, и я поняла, что не дамся ему живой.

Лучше уж умереть

Их было немного, самураев, что преследовали меня. Немного, но достаточно, чтобы окружить и схватить. Пять мужчин мчались за мной по лесу след в след, и мне не на что было уповать, кроме как на выносливость и скорость моей кобылы.

— Давай, милая, давай, — шептала я, чувствуя под ладонями ее взмыленную шею и слушая сбившееся дыхание.

— Йоко, остановись по-хорошему! — одновременно с приказом Кёсукэ по обе стороны от меня просвистели две стрелы.

Они угодили в деревья, но я была уверена, что промахнулись лучники намеренно. Это был предупредительный выстрел.

Я сцепила зубы. Хотелось ущипнуть себя и проснуться, и что все случившееся было страшным сном. Самым худшим моим кошмаром.

Но Кёсукэ кричал прямо за спиной, и я знала, что не должна выпадать из реальности.

Ручей становился все шире и шире, превращаясь едва ли не в полноводную реку, и в какой-то момент мне в голову пришла совершенно безумная идея.

Я могу перейти его на другой берег. Может быть, они испугаются и не последуют за мной? Со стороны течение казалось невероятно мощным; в некоторых местах вода бурлила и пенилась.

Я припала на правый бок и натянула поводья. Лошадь заржала, но послушалась и повернулась к берегу. Спустя несколько секунд я услышала точно такое же ржание у себя за спиной. Мимо, не задев нас, пролетела петля из веревки, а затем донеслись сдержанные ругательства. Кажется, этот бросок предупредительным не был.

Не застав замедляться перед ручьем, чтобы не дать страху себя остановить, я вместе с лошадью ринулась в ледяную воду. От холода и резкого перепада температур я захлебнулась воздухом и закашлялась, подавившись.

— Вернись, дура! Вернись! — вопил Кёсукэ, но я упрямо двигалась вперед.

Широкие штаны намокли почти по пояс и отяжелели, сковывая движения. Примерно на середине я обернулась: трое из пяти самураев заходили в воду.

Волна, взявшаяся из ниоткуда, ударила кобылу в бок, и та ответила громким, возмущенным ржанием. Все было мокрым и скользким: седло, поводья, я сама. Кожаные ремни так и норовили выпасть из рук. Следующий удар воды заставил лошадь пошатнуться и отступиться, а еще один — буквально смысл меня из седла.

Я ушла под воду с головой, чувствуя, как тяжелая катана тянет на дно и не позволяет всплыть. В сознании все перемешалось: верх и низ, свет и тьма, и я закрыла глаза, провалившись в бездну.

38. Аромат ирисов

Над рекой поднимался водяной пар из-за бурного течения. До Камакуры оставалось меньше двух дней пути, и тем вечером мы раньшы обычного разбили лагерь на берегу ручья, который грозил вот-вот обернуться полноводной рекой.

Я хотел, чтобы войско отдохнуло, и оставшийся путь мы проделали быстро и налегке. Позади меня уже разожгли два больших костра, и уютный треск дров вместе с стрекотом стрекоз разносился над водой.

Громкие голоса заставили меня обернуться. Прокляв в очередной раз повязку, которую все еще носил на одном глазу, вторым я увидел, как в мою сторону поспешно шагал дозорный.

— Мы заметили всадника на лошади, господин, — сказал он, остановившись на почтительном расстоянии. — Он один.

— Всадник? Здесь, в лесу? — переспросил я, и самурай кивнул. — На нем есть знаки отличия?

— Их не видно, господин. Еще и туман мешается, — дозорный развел руками.

— Остановите его. И расспросите.

— Стрелами, господин? Остановить стрелами? — уточнил он, и я поморщился.

— Словами, Рю. Мы не разбойники, чтобы начинать со стрел. Расспросите и доложите мне, — я взмахнул рукой, отсылая недалекого самурая, а сам задумался.

Откуда бы в глубине леса взяться одинокому всаднику? Мы намеренно свернули чуть в сторону от дороги и остановились на ночлег у берега ручья, чтобы оказаться подальше от случайных путников или отрядов.

Любопытно.

Вскоре по доносящимся до меня громким голосам я понял, что всадник оказался в нашем лагере. Если он скажет что-то любопытное, самураи мне передадут. А нет — так и отпустим незадачливого путника во все стороны.

— Таро! — Мамору-сан окликнул меня, позабыв приличия, и я стремительно развернулся и зашагал ему навстречу.

Он спешил ко мне, оберегая раненую руку, которую по-прежнему держал в лубке, и его лицо выглядело по-настоящему взволнованным. И это не понравилось мне еще сильнее.

— Таро, — повторил он, когда мы поравнялись. — Тебе лучше посмотреть на это самому.

— На что? — нетерпеливо спросил я, следуя за мужчиной в дальний конец лагеря.

Я не помнил, чтобы когда-либо прежде спокойный и хладнокровный Мамору-сан вдруг терял лицо и показывал свои эмоции.

Когда я ступил под сень деревьев, где тесным кругом собрались самураи, они встали мне навстречу и расступились. Сперва на земле я не увидел ничего необычного и нахмурился: они дернули меня лишь потому, что забредший в лагерь всадник оказался худосочным мальчишкой, к тому же потерявшим сознание? Юней лежал на футоне спиной ко мне, его одежда — явно с чужого плеча — была ему велика и порядком изношена, вся мокрая, грязная, в многочисленных прорехах. Я видел тонкую, цыплячью шею, худые плечи, острые лопатки, что выпирали из-под куртки.

— Что тут происходит?! — недовольно заговорил я, не понимая, почему самураи и Мамору-сан неподвижно уставились на меня.

Юнец застонал, пошевелился и откинулся навзничь. Его длинные, спутанные волосы разметались на футоне, а лицо исказилось гримасой.

Красивое, бесконечно уставшее лицо, с заломами морщин.

Лицо Йоко.

Передо мной на футоне, одетая в мужскую одежду, без сознания лежала Йоко.

Я опустился на колени прямо на землю и протянул руку, тыльной стороной ладони коснулся ее ледяной щеки.

— Все прочь. Прочь! — рявкнул я, когда с первого раза не все самураи послушались приказа.

Зашелестела одежда, захрустели ветки под их шагами, и в двух шагах от меня остался лишь Мамору-сан.

— Она была на лошади. Без седла, без сбруи. Лежала поперек без сознания, — сказал он, встретив мой тяжелый взгляд. — Видимых ран и крови мы не нашли.

Я хлестко вскинулся, почувствовав прилив ярости. Как они посмели осматривать ее, касаться?!..

Пришлось заставить себя прикрыть глаза и обуздать бушевавшие внутри эмоции. Они думали, что повстречали неизвестного самурая, напомнил я себе. Они не знали, кто она такая.