Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 63
Они не сражались на катанах — оружие истинного самурая. Нет. В бою они использовали копья-нагинаты и луки с кинжалами, несмотря на то что последние были недостойны праведного воина.
— Уведите его, — велел я, и два самурая подхватили не сопротивлявшегося монаха под локти и отволокли к месту, где были привязаны другие пленники.
Я повернулся к Мамору-сану и указал головой на свой навес. Хотел поговорить с ним без чужих ушей. Он шел, чуть прихрамывая: битва далась непросто и ему. Мы потеряли много хороших воинов. Куда меньше, чем сохэй, но каждого умершего я знал по имени и в лицо. Я сражался с некоторыми из них бок о бок в походах, которые возглавлял отец. Терять людей было непросто.
Мы шли мимо расставленных палаток и навесов. Чуть в стороне горел костер, и вокруг него сидели воины, несмотря на ранний час. Мы обосновались прочным лагерем, и я рассчитывал провести здесь еще несколько дней. Надеялся, что удастся вытянуть что-то полезное из сохэй. Хотел, чтобы затянулись раны: не только мои, но и у тех, кто за меня сражался. И думал, что чуть больше времени поможет мне принять верное решение.
Потому что сразу после того, как мы одержали победу, моей первой мыслью было ехать в Камакуру. Забрать из столицы Йоко. Вживую опровергнуть письмо, надиктованное мертвым Даики. И, если повезет, понять, кто так искусно и умело пытался завлечь нас в засаду. Кто отправил послание, говорящее о том, что сёгун выдвинулся в северные земли и будет ждать там мой отряд.
И я не был уверен, что поспешное решение — самое верное.
Особенно решение, вызванное желанием увидеть любимую женщину. Как-то получалось, что заветы, которые вкладывали в меня в детстве и юности, очень быстро выветрились.
Самурай не должен позволять чувствам брать над ним верх. Самурай не должен позволять чувствам затмевать разум и диктовать ему, что делать. Самурай не должен вожделеть женщину. Самурай должен мыслить здраво и трезво. Самурай не должен позволять женщине занимать все его мысли. Самурай в любой миг должен думать о том, как умереть достойно.
— Сохэй изменились, — Мамору-сан первым нарушил молчание.
Мы опустились на свернутые трубой походные футоны и взяли по плошке чая. Уже остывшего, но в походе на подобные мелочи никто не жаловался. Случались дни, когда мы сутками шли под проливным дождем, и глоток чая, пусть даже и холодного, грезился в самых смелых мечтах.
— Измельчали, — он брезгливо поджал губы и, прищурившись, посмотрел в сторону, где мы держали пленников.
— Я помню их еще совсем другими. Отчаянными воинами, которые еще не позабыли, что такое честь.
— Ты бурчишь, словно старик, — сказал я, спрятав улыбку.
Мамору-сан хмыкнул.
— Я и есть старик. Еще и порядком неуклюжий, — и он приподнял левую руку, лежавшую в лубке.
Он сломал ее, сорвавшись со скалы, когда карабкался на нее, чтобы помочь моему отряду перебить монахов, что сидели в засаде.
— Я не знаю, что делать дальше, — признался я, поглядывая на плошку с чаем.
Повязка на лице меня тяготила. Смотреть по сторонам одним глазом было непривычно и сложно. С одной стороны постоянно оставалось огромное слепое пятно, которое я не контролировал. В бою это могло стать проблемой. Стоило порадоваться, что я пропустил удар уже в самом конце. Сам виноват. Отвлекся. И когда хлынувшая из раны кровь залила мне оба глаза, я уже знал, что мы выиграли эту схватку.
Мамору-сан молча смотрел на меня, ожидая продолжения. Вздохнув, я покатал плошку в руках.
— Кто-то заманил нас сюда обманом. Сёгун не пришел потому, что никогда и не собирался. Он должен был возглавить наш отряд, а я — подчиняться его приказам. Но теперь я могу сам выбирать, куда двигаться дальше. И я не вижу перед собой одного прямого, верного пути.
— Наш отряд слишком мал, чтобы самостоятельно двигаться на север и защищать монастыри. Мы ждали армию из Камакуры… — сказал Мамору-сан, и я был с ним согласен.
Это было бы самоубийством. И я должен беречь своих людей.
— Нужно выбираться отсюда. Здесь, в предгорье, мы отрезаны от вестей. Путь сюда занимает у любого гонца гораздо больше времени.
— То лживое послание пришло из Камакуры, — Мамору-сан выразительно на меня посмотрел. — От человека высокого положения. С доступом к печатям сёгуна. Никто ведь не усомнился в его подлинности. Вам одному отправляться в столицу опасно, господин.
Я шумно выдохнул, не скрывая досады.
Как будто я не знал этого!
А Йоко? Разве ей не опасно находиться в Камакуре одной? В этой яме со змеями?.. Я подвинул к себе раскрытую карту.
— Вернемся пока к Фудзивара. Их земли находятся на пересечении многих путей. Быть может, к ним уже пришли какие-то вести, которые пока не достигли нас.
Мамору-сан поджал губы.
— Если позволите, господин…
— Нет. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я должен воссоединиться с отцом. Но мы отправимся к Фудзивара. Через два дня. Раненые должны выдержать.
Через их земли проходит и самая короткая дорога в Камакуру. Дорога к Йоко.
Вечером меня окликнули самураи: кто-то из сохэй захотел поговорить. Я не удивился, увидев монаха с пожелтевшими зубами, который соизволил процедить утром пару фраз.
— Ты говорил сегодня о чести, наследник Минамото, — заговорил он, едва я подошел к навесу, под которым сидели пленники, связанные друг с другом.
Монах стоял, и его братья по оружие смотрели на него с явным неодобрением.
— А в чем была честь обложить монастыри, которые, как ты говоришь, помогли выиграть в войне, непомерными податями? И ради чего? Чтобы сёгун построил в Камакуре себе шестой дворец?! Твой отец никак тогда не возразил. Не сказал и слова против! А теперь ты смеешь учить меня — нас — чести?!
Он говорил, и его голос звучал все громче и громче, под конец едва не сорвавшись на крик. Зашумели остальные пленники. Самураи, что их сторожили, обменялись красноречивыми взглядами.
— Вы принесли сёгуну присягу. В обмен на восстановление монастырей, что были разрушены Тайра.
— Ты оторван от жизни, наследник Минамото, — монах покачал головой, и я прищурил единственный глаз. — Не от хорошей жизни крестьяне стекались к нам, умоляя обучить их владеть оружием. Умоляя позволить сражаться вместе с нами. Сёгунату Татибана скоро придет конец. Восстание перекинется на все земли, и…
— Замолчи! — я оборвал его. — Достаточно изменнических речей для одного вечера. Если тебе нечего больше сказать, то лучше продолжай держать рот закрытым.
— Не зря говорят, что рыба гниет с головы. Ты бродишь в темноте, наследник Минамото, и не замечаешь, что самый опасный враг притаился у тебя под носом.
Самый опасный враг притаился у тебя под носом.
Слова монаха не шли у меня из головы, как бы я ни пытался.
В тот вечер он замолчал и с тех пор не произнес ни звука. А я думал над сказанным уже какой день.
Говорили, что сохэй могли предсказывать будущее. Что они видели нечто, недоступное обычному человеку. Постигали в монастырях науку предсказаний, опаивая себя настоями из трав.
В это трудно было поверить. Едва ли в монахе заговорил дар предвидения.
Мамору-сан был уверен, что он лгал, чтобы вывести меня из равновесия. Ему уже нечего было терять: он в плену и, вероятно, окончит свою жизнь с отрубленной головой. Что бы он ни сказал, на его судьбу это сильно не повлияет, и потому он мог плести любые небылицы. Чтобы зародить сомнение. Чтобы вбить клин между самураями.
Чтобы заставить меня сомневаться. Искать предателя среди ближайших союзников. Искать врага, которого нет.
Но он был. В Камакуре действовал предатель, и не один. Отец не просто так платил за сведения из столицы. Многое изменилось со времен войны против Тайра. Даже самые крепкие союзы однажды рушились, а отца и сёгуна уже давно не связывала прежняя дружба.
Никогда еще мир в империи не был столь хрупок, а будущее сёгуната Татибана — туманно.
Акихито был наследником, но сёгун — это полководец. Это тот, кто ведет армию в бой. Военный правитель. А старший сын Нарамаро-сана был калекой, и люди, верно служащие нашему клану в Камакуре, говорили, что злые разговоры про Акихито не умолкают с того дня, как он получил то ранение.