Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 105

Не сдержавшись, я глубоко, судорожно вздохнула.

— Засыпай, — прошептал Таро и поцеловал меня в макушку. — И ни о чем не тревожься.

Как я могла не тревожиться, ведь столько опасностей ждало нас всех впереди?..

Но одно я знала точно. Когда его большая рука сжимала мою ладонь — вот как сейчас — страх отступал.

60. По делам нашим

Таро

Недели, что последовали за нашим отъездом из Камакуры, оказались воистину безумными.

К исходу осени мы выбили сохэй с земель Минамото, и матушка с Йоко смогли вернуться в поместье. Два долгих месяца потребовалось нам, чтобы сделать это. Погода не благоволила. Затяжные дожди размыли дороги. Передвигаться было трудно, лошади увязали в глубокой грязи. Разделившись на небольшие отряды, сохэй разбрелись по нашим землям, спрятались в густых лесах и на крутых возвышенностях. Их невозможно было одолеть армией, не было никакого смысла преследовать их единым строем, и потому мы так же разделили наших самураев.

Томоэ продвигалась на севере с похожими трудностями. Погода не щадила никого, и к зиме она отвоевала лишь один монастырь, в добавок к тем, что уже удерживала. В иное время это сочли бы плохим результатом, ведь ей понадобилось целых три месяца. Но в этот раз никто не сказал и слова против, никто не покривил рта. В этот раз было довольно и того, что власть обрела силу, перестав представлять собой нечто разрозненное, ничем не связанное.

В Камакуре сёгун также постепенно наводил порядок. Убрал со многих должностей ставленников Акико-сан и Ацуми. Тех, кого не отправил в ссылку, обложил тройными податями, и они платили, с удовольствием платили, чтобы избежать наказания. Нарамаро-сан долго не соглашался, но в конце отец смог его переубедить, и тем восставшим, кто добровольно сложил оружие, было обещано прощение. Их не станут преследовать и наказывать, но они должны сдаться, и сдаться немедленно. Среди крестьян таких нашлось немало. К тому моменту они и сами уже не помнили, ради чего взялись за копья, и не понимали, чего сумеют добиться, кроме крови, выжженной земли и клейма предателя сёгуната.

Даровать прощение оказалось мудрым шагом, и сохэй лишились существенной доли поддержки. Восставших монахов — тех, что оказались упертее всего — мы давили и давили беспощадно. Ацуми, разославший в монастыри поддельный приказ о новых податях, был, конечно, предателем. Но воспротивившиеся этому сохэй были предателями ничуть не меньше его. Все должны были получить по заслугам.

Когда к началу зимы мы очистили земли клана от сохэй, отец отправил Кенджи в поместье, а мы с ним вдвоем уехали дальше на север, чтобы присоединиться к Томоэ, в одиночку державшей монастыри.

Я не видел Йоко три месяца, и все, что мы могли — обмениваться редкими письмами, которые привозили с собой свежие силы самураев. Отец отправлял поочерёдно отдыхать войско, но ни на меня, ни на него самого это правило никогда не распространялось. Нам принадлежали три месяца кочевой жизни в шатрах и навесах, сна под открытым небом и проливным дождем, под промозглыми ветрами, которые, казалось, выдували из тела саму жизнь.

Еще несколько недель понадобилось нам, чтобы окончательно разобраться с монастырями на севере, и восстание было подавлено спустя почти год, как оно началось. Всех пленённых главарей ждала казнь в Камакуре, но я знал, что сёгун намеревался оказать им милость и позволить совершить сэппуку.

Привилегия, которой будет лишен Ацуми. Предатель по-прежнему прозябал в клетке под землей. Суд над ним должен был быть публичным, его возможным последователям и сторонникам в назидание. И потому в Камакуру, на исходе второго месяца зимы, постепенно начали стекаться главы Великих кланов. Именно им предстояло решить, какое возмездие встретит предатель.

— Больше я сюда не вернусь, — сказал отец, когда мы прошли через верхние ворота, что вели во дворец сёгуна.

Последние месяцы его истощили. Выдерживать темп, который мы взяли, едва мог даже я. У него же за плечами лежали годы сражений и походов, годы трудностей и испытаний, которые клонили его к земле. К старым ранам добавлялись новые, шрамы ложились один поверх другого, и ныли рубцы, полученные десятилетия назад.

Отец хотел отдохнуть, подумал я тогда, но ошибся.

Слова отца оказались пророческими.

Но в другом значении.

В первый день в Камакуре вечером нас ожидал приветственный ужин, и впервые за долгое время я ночевал под крышей и в окружении стен. После месяцев, проведенных в седле, проведенных в битвах, сражениях и разъездах, остановиться и выдохнуть было непросто. Не в силах заснуть, я вышел на веранду и сделал глубокий вдох.

Камакура изменилась, и перемены чувствовались даже в воздухе. Изменились мы все, и сёгун — в первую очередь. Жену он отправил в родовое поместье Татибана, подальше от чужих взглядов. Кёсукэ давно гнил в земле, и во время ужина рядом с Нарамаро-саном сидел лишь старший сын. Зимой Акихито начинал хромать еще сильнее, и в этот раз он почти не выпускал палку из рук.

Будущее сёгуната было покрыто густым туманом.

И в этот приезд в Камакуру мы должны были его развеять.

— Я не хочу для тебя такой судьбы, — сказал отец в один из вечеров.

Мы провели в столице уже несколько дней, когда Нарамаро-сан передал приглашение на вечернюю трапезу: лишь для меня и Такеши Минамото.

Я отвел взгляд от окутанного темнотой сада. Снег давно сошел, обнажив черную, напитавшуюся влагой землю. С юга задули теплые ветра, ознаменовавшие, что зима пошла на убыль. До первого месяца весны оставалась пара недель, до цветения сакуры — чуть больше. Я хотел встретить его в поместье Минамото. Вместе с Йоко, у которой вскоре подойдет срок разрешения от бремени.

Я мог бы сказать, что Акихито еще молод. Что он еще может стать отцом.

Но это было бы трусостью.

Ни одна женщина за все время не понесла от него. У него никогда не будет детей, и он не оставит после себя наследника. Кёсукэ был мертв. Больше сыновей у сёгуна не было.

— Я знаю, — поэтому я сказал лишь это. — Что будет, если я откажусь?

Отец вздохнул и растер ладонью лицо.

— Мы получим еще одну войну. Через один-другой десяток лет, когда Акихито состарится без наследника, и стервятники выстроятся за его спиной. А в ближайшие годы нас еще ждут всходы тех зерен, которые рассыпали Ацуми и Акико…

Я кивнул, соглашаясь. Немало времени я потратил на размышления за все последние месяцы, трясясь в седле или лежа без сна под плащом и вслушиваясь в завывание ветра за тонкими стенами навеса.

— Когда-то я отказался от сёгуната. Тогда я думал, что поступил правильно. Ради клана. Ради восстановления поместья. Ради того, чтобы Минамото оправились от прошедшей войны.

— А сейчас? — я покосился на отца и заметил, как дернулся его подбородок.

— Я не знаю, — он пожал плечами. — Но если ты откажешься сейчас, твой сын получит новую войну. Как получил ее ты.

— Войны будут всегда. В этом наша суть.

Отец вдруг негромко, беззлобно рассмеялся.

— Слишком много времени ты провел в монастырях, сын. Слышу в твоих словах отзвуки размышлений мудрецов из сохэй.

Я усмехнулся. Затяжные осенние и зимние военные походы располагали к размышлениям. Я думал об этом давно. Начал гораздо раньше, чем мы отправились истреблять на землях Минамото сохэй. Еще когда впервые мы заговорили с отцом о будущем сёгуната. Когда был жив Кёсукэ, и никто не знал о предательстве Акико-сан и Ацуми…

Времени, чтобы поразмыслить, у меня было достаточно.

И решение я давно принял.

Отец покосился на меня, и у него на лице возникло странное выражение, которое я не смог распознать. Сожаление?.. Печаль?..

— Нам пора. Идем, — но он не стал ничего говорить, и мы покинули спальню.