Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 101

Наверное, я должен был сказать ей что-то. Пробыть рядом подольше, но медлить было нельзя.

Мамору-сан, с лицом земляного цвета, встретил меня в коридоре.

— Я ничего не знаю, господин, — сказал он прежде, чем я успел спросить. — Знаю лишь, что Кёсукэ-сан мертв.

Вместе с ним мы прошли через бесконечные коридоры, прежде чем оказались в той части дворца, которую занимала семья сёгуна. Накануне Кёсукэ вытащили из клетки и позволили ночь перед поединком провести в своих покоях: под охраной, в которую включили и самураев Минамото, поэтому я не волновался о его возможном побеге. Знал, что наши люди этого не допустят.

Просьба разрешить его сыну на эту ночь остаться во дворце исходила от сёгуна, и я не стал ему отказывать. Одна ночь ничего не изменила бы, а обострять отношения, которое и без того висели на тонком волоске, я не стал. Отец от обсуждений полностью устранился: сказал, что безумная идея принадлежит мне одному. Потому и все решения мне предстоит принимать в одиночку.

Если бы я не согласился на просьбу сёгуна, если бы Кёсукэ остался в клетке под землей, был бы он сейчас жив?..

Еще издалека мы услышали надрывный, тягостный вой. Акико-сан оплакивала своего сына. Когда мы добрались до комнат Кёсукэ, они были полны людей: сёгун, Акихито, мой отец, два придворных лекаря, несколько советников, самураи Татибана, самураи Минамото… Акико-сан сидела на татами у стены и, обхватив себя за колени руками, раскачивалась вперед-назад. Возле нее хлопотали служанки и валялись несколько перевернутых чашек, вокруг которых темнели пятна от разлитой жидкости. Верно, ее пытались успокоить отварами.

Кёсукэ лежал на спине и смотрел наверх остекленевшими, широко распахнутыми глазами. Не было ни крови, ни открытых ран. На губах у него застыла пена, словно от крепко взбитого чая, а рядом с ним на футоне и татами был рассыпан белый порошок. В окоченевшей руке он крепко сжимал неприметный, тканевый мешочек, также посыпанный светлой пудрой.

— Сопроводи сюда Йоко, — я повернулся к Мамору-сану.

Я думал, что Кёсукэ убили. Думал, что отец был как-то в этом замешен. Но, кажется, зависимый безумец погубил себя сам. Все-таки он был ей братом, и здесь собралась вся ее семья. Йоко имела право проститься с ним.

Два лекаря сидела возле тела на татами и негромко о чем-то переговаривались. Я обошел их по широкой дуге и остановился возле отца, глаза и лицо которого не выражали ничего, кроме легкой брезгливости. А вот сёгун, опиравшийся на руку старшего сына, который и сам опирался на палку сильнее обычного, казался по-настоящему разбитым.

— Что они говорят? — спросил я, приглушив голос, и кивнул на двух лекарей.

— А ты сам не видишь? — отец пожал плечами. — Ты оказал ему великую честь, вызвав на поединок, а этот безумец, едва оказавшись на свободе, кинулся к своему порошку.

Его губы брезгливо, презрительно искривились. Он покосился на меня с величайшим неодобрением, но я не стал придавать этому значения. Он злился, и злился, быть может, заслуженно. Но я сделал свой выбор и не пожалел о нем даже сейчас, когда увидел, во что перед самой смертью превратился Кёсукэ.

Мы вели разговоры негромким шепотом, и лишь плач Акико-сан звучал, словно колокол, пронзительный и тоскливый. В какой-то момент она принялась расцарапывать себе лицо и попыталась содрать верх кимоно, и тогда к ней подскочили и муж, и служанки, и самураи. В нее насильно влили настой, а ладони связали за спиной мягкой лентой. Сёгун велел унести ее в покои, когда травы начали действовать, а она чуть успокоилась, а сам вернулся к телу мертвого сына.

В тот момент в спальню вошла бледная Йоко с покрасневшими, блестящими глазами. Я удивился: неужели оплакивала ничтожного брата?

Но ведь не сразу Кёсукэ превратился в то, что мы видели перед собой: зависимого безумца, которого погубила его одержимость. Когда-то он был лишь мальчишкой, который играл с младшей сестрой, учился правильно держать катану и еще не знал, как оборвет свою жизнь своими же руками.

Неслышно, мягко ступая, Йоко прошла вдоль стены и остановилась рядом со мной. Отец бросил на нее тяжелый взгляд, и она опустила голову, отвернувшись. Больше на него, как и на Кёсукэ, она старалась не смотреть.

— Он… он сам умер? — спросила у меня, запнувшись.

Ее губы дрожали, но больше она не плакала.

— Вероятно, что сам, — я кивнул и тайком сжал ее ладонь, спрятав y наши руки за спиной.

Йоко не то всхлипнула, не то судорожно выдохнула.

— Тише, — я склонился к ней. — Тебе нельзя тревожиться, помни об этом.

— Я больше и не тревожусь, — ее взгляд пронзил меня насквозь. — Но мне его жаль. Он был плохим человеком, но мне все равно его жаль.

Заметив появление дочери, к ней подошел сёгун, и они крепко обнялись: с гораздо большей сердечностью, чем за все то время, как Нарамаро-сан узнал о том, что Йоко носит моего ребенка.

За одно короткое утро он постарел на несколько лет. Седина полностью покрыла волосы, хотя еще накануне в них темнели черные пряди. Взгляд потух, глаза запали.

Я отвернулся, чтобы не смотреть на него с жалостью. Это было бы унизительно.

— Господин сёгун, мы не видим ничего подозрительного, — к нам с поклонами приблизились два лекаря, и один из них заговорил. — Кёсукэ-сана никто не бил и не удерживал. Все, что он сделал, он сделал, вероятно, добровольно…

Нарамаро-сан застонал, и в его голосе прозвучала нечеловеческая мука. Отец шагнул к нему и стиснул плечо.

— Крепись, друг, — сказал он глухо. — Крепись.

Когда мы покинули спальню, оставив сёгуна вместе с мертвым сыном, непривычно тихая, бледная Йоко тронула меня за рукав кимоно.

— Ты веришь в судьбу? — спросила она, прикусив губу.

— Ты о Кёсукэ?

— Не только о нем, — она качнула головой. — Ты веришь, что однажды — так или иначе — тебе придется расплатиться за все… за все нехорошие поступки, которые ты совершил в жизни?

Ее глаза горели нехорошим, лихорадочным огнем, и я пожалел, что велел Мамору-сану привести ее в покои Кёсукэ. Лучше бы она осталась в наших комнатах. Увиденное, очевидно, слишком на нее повлияло.

Мы шли практически одни, лишь двое самураев сопровождали нас на почтительном расстоянии, и потому я остановился, повернулся к ней лицом и поймал обе ладошки в левую руку.

— Я верю лишь в силу своего меча, Йоко, — я склонился и оставил легкий поцелуй на ее горячем лбу. — Не существует плохих и хороших поступков. Ты делаешь, что должно. То, что считаешь верным. И потом встречаешься с последствиями. Это жизнь.

Моргнув, она вдруг слабо, неуверенно улыбнулась и расслабилась, сразу став выглядеть гораздо спокойнее. Йоко закрыла глаза и привалилась щекой к моему плечу, положила ладонь мне на грудь, в район сердца.

— Я так тебя люблю.

58. Время собирать камни

Йоко

Жалела ли я?

Да.

Поступила бы иначе, выпади такой шанс?

Нет.

Погребение Кёсукэ провели так закрыто, как было возможно. Отец, мачеха, Акихито, я, Таро и Такеши-сама. Вот и все, кто присутствовал во время проведения обряда.

Я смотрела на лицо человека, к смерти которого приложила руку, и не чувствовала почти ничего. Ни угрызений совести, ни стыда. Я не думала о том, как могла так поступить. Так низко пасть. Что я, фактически, превратилась в хладнокровную убийцу. Нет, подобные мысли не роились у меня в голове, потому что я ни о чем не жалела. Я сделала свой выбор. Я выбрала себя. Своего теперь-уже-мужа. Ребенка, который только родится.

И даже если однажды муки совести накроют меня. Даже если однажды я начну просыпаться от кошмаров, в которых ко мне будет приходить мертвый старший брат. Даже если однажды Кёсукэ станет повсюду мне мерещиться — даже тогда я не отступлюсь от того, на чем стою сейчас.

Я не пожалею.

И Такеши Минамото унесет нашу тайну с собой в посмертие, я знала это точно. И Таро никогда, никогда ни о чем не узнает.

Я почувствовала бережное прикосновение к рукаву белоснежного кимоно — цвет траура — и посмотрела на сёгуна, который подошел ко мне. Позади него Акихито придерживал руками Акико, ноги которой подкашивались, и она едва могла стоять. При взгляде на нее мне сделалось больно, и в горле возник сухой ком. Горе матери, похоронившей свое любимое дитя, не знало ни границ, ни пределов, и, как женщина, я горячо ей сочувствовала.