Майор: Сорокапятка (СИ), стр. 44
Потом подумал и записал ещё одно — то, что не относилось ни к тактике, ни к матчасти:
«После приказа, требующего стоять насмерть, любой законный отход надо объяснять людям лично и немедленно. Иначе они решат, что их обманули дважды».
И подвёл итог суткам — коротко, как всегда:
Отходить больше некуда.
Глава 23
Двадцать третьего августа Ковалёв проснулся в четыре утра и больше не заснул.
Он лежал в щели, вырытой в стенке балки, смотрел в звёздное небо, которое начинало сереть, и знал, что сегодня будет.
Он знал это с точностью до половины дня. Он знал, сколько самолётов поднимется, знал, что налёт начнётся во второй половине дня, знал, что за сутки на город сбросят столько, сколько не сбрасывали ни на один город Союза, и что погибнут десятки тысяч человек, и что число это никто никогда не установит точно.
Он знал и то, что сегодня же немецкий танковый корпус пройдёт от Дона к Волге за один день, шестьдесят с лишним километров, и выйдет к реке севернее города, у посёлков Рынок и Латошинка, и что там его встретят зенитный полк, истребительные батальоны рабочих и учебный танковый батальон с завода.
Всё это лежало у него в голове ровно и подробно, как схема огня.
И он не мог сделать с этим ничего.
Он мог только одно — и, лёжа в щели в четыре утра, он это и делал: перебирал, что успеть за день. Проверить рубеж. Промерить дистанции. Заставить дорыть щели. Раздать боеприпасы. Довести до командиров батарей то, что он знает не как пророчество, а как расчёт.
В пять он поднял дивизион.
— Товарищи командиры. Обстановка. Немец прорвался за Дон и идёт на восток, к Волге, танковым соединением. Скорость движения такая, что к вечеру он может быть здесь. Готовность — постоянная, с этой минуты и до особого распоряжения.
— Товарищ капитан, — сказал командир второй батареи. — Откуда данные?
Ковалёв ждал этого вопроса.
— Из арифметики, — сказал он. — Вчера в двадцать два часа его передовые части были у Вертячего. От Вертячего до Волги шестьдесят пять километров по ровной степи, дорог нет, но им дороги не нужны. Немецкая танковая дивизия по такой местности идёт двадцать пять километров в час, если ей не мешать. А мешать ей нечем: между нами и им сплошного фронта нет. Считайте сами.
Никто не стал считать. Все и так поняли.
Дивизион стоял в двенадцати километрах севернее тракторного завода, прикрывая дорогу вдоль Волги, — пять орудий, сто шестьдесят человек, семьдесят восемь снарядов, из которых бронебойных было тридцать один.
Всё утро копали.
Земля здесь была не такая, как в степи, — легче, с песком, — и к полудню отрыли всё: окопы под орудия в полный профиль, щели под расчёты в двадцати метрах, ровики под боеприпасы, ходы сообщения. Ковалёв прошёл каждую позицию сам и в двух местах заставил переделать.
Утро двадцать третьего было при этом обыкновенным, и это Ковалёв запомнил отдельно.
В шесть Сычёв выдал завтрак: пшённый концентрат, заваренный кипятком, и по два сухаря. В полседьмого приехала водовозка, и старшина, лично проверив бочку, объявил, что воды сегодня по полторы фляги, «потому что колодец наш, ночной, целый, и я туда съездил, пока вы спали».
— Сычёв.
— Ночью, товарищ капитан. Как приказано. В час двадцать. Никакого блеска.
В семь пришло пополнение — двадцать два человека из выздоравливающих, и половина из них была ранена ещё под Харьковом в мае. Ковалёв обошёл строй и задал каждому свой обычный вопрос: кто.
Артиллеристов оказалось шестеро. Уже неплохо.
В восемь возник спор о фамилии.
Началось с того, что новенький боец по фамилии Гуляев спросил у Гуськова, где тут можно побриться, и Гуськов ответил, что бриться тут негде, а есть только старшина, у которого бритва одна на дивизион и выдаётся под запись.
— Под запись? Бритва?
— А ты как думал. У нас тут всё под запись.
— Так это ж бритва, а не пушка!
— Слушай сюда, — терпеливо сказал Гуськов, обрадовавшись свежим ушам. — У нас старшина такой, что если ты помрёшь, он тебя запишет, где закопал, с азимутом. Я не шучу. Он в тетрадь пишет, у кого какой котелок и кто у кого ложку взял. Ты у него полотенце потеряешь — он тебя найдёт после войны и спросит.
— Врёшь.
— А вот увидишь.
Ковалёв, проходивший мимо, ничего не сказал.
Он подумал только, что этот трёп идёт по дивизиону уже год, что Гуськов пересказывает его с гордостью, как рассказывают про своё, и что за этой байкой стоит единственная причина, по которой сто шестьдесят человек в августе сорок второго ещё представляют собой воинскую часть, а не толпу с оружием.
В девять он проверил боеприпасы.
Семьдесят восемь снарядов на пять стволов. Тридцать один бронебойный. Ковалёв стоял над ровиком, смотрел на эти ящики и делал то, что делал каждое утро с июля сорок первого года: считал, на сколько минут боя ему хватит.
Получалось на двадцать шесть минут.
— Сычёв. Подвоз будет?
— Обещали к вечеру.
— К вечеру может быть поздно.
— Так я и говорю: обещали, — сказал старшина. — Я, товарищ капитан, ещё вчера дважды съездил и один раз наврал, что мы из резерва фронта. Дали сорок штук. Больше не дадут, у них самих нету.
— Наврал?
— Приукрасил, — сказал Сычёв. — Мы же и есть резерв. Только не фронта, а ихней совести.
В одиннадцать он объехал соседей.
Слева, в километре, стояла зенитная батарея.
Он подъехал к ней, спрыгнул с лошади и минуты две молча смотрел, потому что увиденное не сразу уложилось.
Четыре восьмидесятипятимиллиметровые зенитные пушки стояли открыто, в круговых двориках, стволами в небо. А расчёты у них были девичьи.
Девушки. Восемнадцати, девятнадцати лет, в гимнастёрках, подпоясанных так, как подпоясывают только женщины, — аккуратно, — в сапогах не по размеру, с косами, убранными под пилотки. Они таскали снаряды, работали на приборах, кричали друг другу команды, и всё это выглядело до того по-школьному, что Ковалёву стало нехорошо.
К нему подошёл лейтенант — единственный мужчина, которого он тут увидел, кроме двух пожилых бойцов у тягача.
— Командир батареи лейтенант Мещеряков.
— Капитан Ковалёв, командир противотанкового дивизиона. Стою справа от вас, в километре.
— Наслышан, — сказал Мещеряков и вдруг спросил напрямую: — Товарищ капитан, а правда, что немец сюда к вечеру выйдет?
— Правда.
— С танками?
— С танками.
Лейтенант помолчал.
— У меня зенитная батарея, — сказал он. — Я по самолётам умею. У меня девчонки третий месяц служат, они самолёт ведут хорошо, они уже два сбили. А по танкам… — Он развёл руками. — Нас этому не учили вообще.
Ковалёв посмотрел на его четыре пушки, стоящие открыто в круговых двориках, стволами в небо.
Он знал, что будет с этой батареей. Он знал, что сегодня и завтра зенитные полки под Сталинградом станут единственной противотанковой обороной на северной окраине, что они будут бить прямой наводкой по танкам из орудий, не приспособленных к этому, с открытых позиций, без укрытий, и что потери у них будут такие, что об этом потом будут писать книги.
Он знал и другое: восьмидесятипятимиллиметровая зенитка бьёт любой немецкий танк в лоб с полутора километров. Это была лучшая противотанковая пушка на этом рубеже. Просто её расчёты не умели ею так работать.
— Лейтенант, — сказал он. — У меня есть три часа. Хотите, я вас научу?
Он учил их три часа, и это были самые странные три часа его войны.
Он собрал командиров орудий — четырёх девушек, старшей из которых было двадцать, — и говорил с ними так же, как говорил бы с любым сержантом. Ни одного скидочного слова. Никакого «милые девушки». Они были расчётами, у них были орудия, и через несколько часов им предстояло работать.
— Первое. Ваша пушка бьёт танк с полутора километров в лоб. Не бойтесь дальности, бойтесь суеты. С полутора километров у вас есть время на два выстрела до того, как он подойдёт на километр.