Майор: Сорокапятка (СИ), стр. 12

К Гнездилову его вызвали в тот же день, к вечеру.

Командир 512-го стоял над картой в избе с выбитыми окнами, и рука у него была перевязана свежее, чем в прошлый раз. Он поднял глаза на Ковалёва и без всякого предисловия сказал:

— Батарея ПТО у меня осталась без командира. Старший лейтенант Кравчук убит вчера на переправе. Орудий в полку четыре: твои два и два из батареи, вытащенные. Людей — двадцать один. Принимай батарею, лейтенант.

Ковалёв молчал ровно секунду.

Он знал, что это будет. Он видел, как это идёт: убитые командиры, дырки, которые надо кем-то затыкать, и он — единственный, кто за неделю не только не потерял пушек, но и притащил лишнюю. В той жизни, в академии, ему рассказывали, что за первые полгода войны средний срок жизни командира взвода ПТО на фронте измерялся не месяцами. Он теперь понимал, за счёт чего рос в звании кадровый состав сорок первого года.

— Есть принять батарею, — сказал он. — Разрешите вопросы.

— Валяй.

— Первое. Батарею дробить по батальонам будете?

Гнездилов усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая.

— Ремизов мне про тебя рассказывал. Про бревно с колесом. — Он ткнул пальцем в карту. — Не буду дробить. Держать будешь танкоопасное направление, вот это. Целиком, четырьмя стволами. Ещё?

— Второе. Прошу разрешения самому назначить командиров орудий. Не по званиям.

— Как это — не по званиям?

— У меня во взводе есть красноармеец Бабушкин. Он в бою вывернул орудие из окопа один и катил его сто двадцать метров под миномётным огнём. И есть сержант, который трое суток назад был счетоводом. Я хочу первого поставить командиром орудия, а второго — вторым номером, пока он не научится.

Гнездилов посмотрел на него долго.

— Ставь, — сказал он. — Только Бабушкину своему звание выхлопочи, а то у меня в полку и так порядка нет. Ещё?

— Третье. Прошу два дня.

— Двух дней нет. — Гнездилов провёл ладонью по лицу. — Есть, может, один. Свободен, комбат.

Ковалёв вышел из избы и постоял под дождём.

Комбат. Двадцать три года, две недели войны, четыре пушки, двадцать один человек. В той жизни он шёл к дивизиону четырнадцать лет и получил его в тридцать четыре, и это считалось быстро.

За плечом кашлянули. Ремизов стоял у плетня, без плащ-палатки, мокрый насквозь, и, судя по всему, ждал.

— Забирают тебя от меня, — сказал он.

— Забирают, товарищ капитан.

— Ну и правильно. — Комбат помолчал, потом снял с шеи бинокль — тот самый, который Ковалёв неделю назад выпросил под расписку и честно вернул после боя, — и протянул его. — Держи. Насовсем.

— Товарищ капитан…

— Держи, сказал. У меня глаза есть, а у тебя работа. — Ремизов сунул бинокль ему в руки и добавил, глядя в сторону: — Тех двоих, что у деревяшки твоей… я их матерям написал, что в бою. В бою и есть. — Он повернулся и пошёл, и уже от плетня сказал: — Ты, лейтенант, живи. Тебе ещё нашего брата пехоту учить и учить.

Батарею Ковалёв принимал в темноте, при свете двух коптилок, в сарае, и это было первое построение в его жизни, на котором он стоял перед двадцатью одним человеком и знал наизусть, что с ними будет.

Он не стал говорить речь.

— Батарея. Слушай приказ. Командиры орудий: первое — красноармеец Бабушкин. Второе — красноармеец Тюрин. Третье — сержант Дудник. Четвёртое — я, временно, пока не найду четвёртого. Старшина батареи — Сычёв. Связь — Мишка… Курносов.

— Так точно, Курносов! — обрадовался Мишка, впервые за две недели услышавший свою фамилию из командирского рта.

— Дальше. Каждому командиру орудия — по одной странице. — Ковалёв раздал четыре листка, вырванных из тетради и исписанных круглым старательным почерком с наклоном влево. Он переписывал их полтора часа. — Это не устав. Это то, за что мы за две недели заплатили Клюевым, Прошиным и двумя бойцами первой роты. Выучить наизусть. Первый пункт читаю вслух, остальные прочтёте сами.

Он поднял свой листок ближе к коптилке.

— Пункт первый. Командир орудия — не наводчик. Командир орудия смотрит на поле, а не в панораму. Как только он посмотрел в панораму — у орудия больше нет командира.

Он сложил листок и убрал в карман, и никто в сарае не знал — и не узнает никогда, — что этот пункт был написан не для них.

— Вопросы?

Вопросов не было. Бабушкин держал свой листок обеими лапами, как держат хлеб.

— Тогда всё. Отбой до четырёх. Разойдись.

Он вышел последним, задул коптилку и в темноте, под дождём, подвёл итог суткам — коротко, как всегда:

Батарею принял.

Глава 7

Позицию Ковалёв выбирал шесть часов и половину этого времени потратил на то, чтобы найти место, где немцы не пойдут.

Так это делалось. Сначала выясняешь, где танк пройти не может — болото, обрыв, овраг с крутыми стенками, — и вычёркиваешь. Потом смотришь, что осталось. У высоты 44,2, за деревней Лески, осталась одна дорога и одно поле слева от неё, шириной метров восемьсот, ровное, сухое, с пологим скатом.

Восемьсот метров. Танкоопасное направление шириной ровно в одну батарею.

Он лёг на скате, там, где будет наблюдательный пункт, и стал строить мешок.

Всё было просто и всё было в учебнике, который напишут через три года. Танк силён лбом и слаб бортом. Значит, надо, чтобы он показал борт.

Сам он его не покажет. Идущий по полю танк подставляет борт только тому, кто стоит сбоку, — а на того, кто перед ним, ему поворачиваться незачем, он и так на него смотрит лбом.

Значит, стрелять надо с флангов. И значит, надо, чтобы танки развернулись на один фланг и подставили борта другому.

Заставить их развернуться может только тот, кто откроет огонь первым. И первый, кто откроет огонь, живёт три минуты.

Ковалёв полежал ещё немного, глядя на поле, потом достал тетрадь и нарисовал схему.

Третье орудие — справа, у самой дороги, за придорожными вётлами, выдвинуто вперёд метров на двести. Оно бьёт под острым углом, в правый борт, с шестисот. С шестисот сорокапятка борта не берёт, и это неважно: её задача не подбить, а быть заметной и злой.

Танки развернутся на неё — на пушку, бьющую сбоку, разворачиваются всегда, — и, разворачиваясь, покажут левый борт.

А слева, за кустами, в трёхстах метрах от их нового направления, будут стоять первое орудие Бабушкина и второе Тюрина и молчать до этой самой секунды.

Четвёртое, его собственное, — сзади, в лощине, в резерве, и оно молчит, пока не понадобится.

Схема была красивая. Справа на схеме стоял крестик, и вокруг крестика ничего хорошего не предполагалось.

Он объявил это в четыре утра, всей батарее сразу, и объявил прямо, потому что врать двадцати одному человеку, которые через шесть часов увидят всё сами, было бессмысленно и подло.

— Слушать сюда. Танки пойдут вот здесь. Первым огонь открывает третье орудие, справа, от дороги. Задача третьего — не подбить, с шестисот он и не подобьёт. Задача третьего — заставить их развернуться на себя. Как развернутся — подставят левый борт, и по бортам ударят первое и второе. Четвёртое — резерв, стоит в лощине и молчит, пока я не скажу.

Он помолчал.

— Третье орудие немцы накроют. Скорее всего — после третьего выстрела. Ход сообщения от третьего орудия в тыл рыть до рассвета, глубина полный профиль, я приму лично.

Тишина была плотная. Двадцать один человек стоял и смотрел на него.

Сержант Дудник, командир третьего орудия, бывший счетовод райпо, поднял руку — по-школьному, ладонью вперёд.

— Разрешите вопрос, товарищ лейтенант.

— Разрешаю.

— А почему третье?

Ковалёв мог сказать многое. Что третье стоит у дороги. Что так легло по местности. Что кому-то надо.

— Потому что первое и второе стреляют лучше, — сказал он. — Мне нужны они слева, там работа на триста метров по борту. А в центре нужен тот, кто сделает ровно то, что написано, и ни на шаг больше. Ты сделаешь.

Дудник подумал. У него было круглое спокойное лицо человека, который двенадцать лет сводил дебет с кредитом и привык, что цифры не обсуждаются.