Капитали$т. Часть 8. 1994 (СИ), стр. 27

Я обнял ее, а она прижалась ко мне. Обнявшись, мы стояли на Арбате, а где-то рядом саксофонист играл какую-то грустную импровизацию, и от этого было хорошо и странно.

— Я не могу все исправить! — сказал я с отчаянием. — Понимаешь? Я не могу исправить все! Я не знаю, как нужно! Что мне делать?

А она сказала:

— Никто не знает, что делать и как нужно. Все будет хорошо.

— Нет, — упрямо ответил я. — Все будет очень плохо.

А она сказала:

— Ты справишься.

— Очень странное чувство, — медленно проговорил я. — Как будто ощущаешь, как крутятся шестеренки, которые управляют всеми судьбами.

— Я тоже такое чувствую, — очень серьезно сказала она. — Просто я бы не сумела так объяснить, но вот, ты сказал и все в точку.

— Мне почему-то очень страшно, — пожаловался я и добавил: — Давай дадим денег саксофонисту. Уже столько времени, а он все играет, домой не идет…

— Дома дети… — подхватила она. — И жена. Все ждут, что сейчас придет папа, принесет чего-нибудь вкусного… «Сникерс» принесет! А он не заработал сегодня ничего, и домой уже пора идти, но, видишь, не уходит, все надеется. Уже и никакой надежды нет, а он надеется! Он, наверное, в какой-нибудь школе музыкальной работает, а там же не платят сейчас… А на Арбате так просто не встанешь, нужно договариваться за место и с милицией, и с пацанами… Вот он договорился, заплатил — для него это тоже… ведь унизительно же? После консерватории с какими-то хмырями договариваться? Ты прав, пойдем, дадим ему денег!

— Пойдем! — решительно сказал я, и мы пошли туда, откуда доносилась грустная импровизация.

— Только я тоже ему дам что-нибудь, от себя! Понимаешь? Нужно, чтобы и от меня тоже!

— Понимаю, конечно.

Саксофонист стоял под фонарем и играл. Кажется, он самозабвенно отдался игре, не замечая происходящего вокруг, забыв о времени и вообще обо всем на свете. Это был мужчина слегка за сорок, в потертой джинсовой куртке, джинсовых штанах и лакированных туфлях — наверное, бывшие концертные, а теперь — единственные приличные…

— Давай деньги! — скомандовала она.

Я не глядя вытащил из барсетки какие-то купюры и протянул ей. Она тоже порылась в сумке и тоже вытащила деньги.

— Ты стой. Я сама. Лучше, если я.

Я кивнул. Она подошла к саксофонисту и осторожно положила деньги в футляр. И показала ему большой палец — отлично, мол, играешь! И только тогда он заметил нас — сначала Жанну, а потом меня, и уже после — увидел деньги в футляре. Когда он увидел деньги, то сразу как-то смешался, покраснел — даже в потемках было видно, что покраснел. И поклонился слегка — неловко и принужденно, но играть не бросил, грустная импровизация звучала, наполняя весенний московский воздух чем-то волшебным.

Жанна потянула меня за руку.

— А теперь пошли. Мы все сделали правильно и нужно уходить.

— Почему нужно? — не понял я.

— Потому что ты не понимаешь… — она посмотрела на меня сердито. — А у меня, между прочим, бабка по материнской линии ведьмой была. И я ничего, конечно, из этого не знаю и не умею, но иногда чувствую.

— И сейчас был такой момент? — спросил я.

— Был, — кивнула она. — И хватит об этом.

— А у нас с партнерами свой благотворительный фонд, — невпопад сказал я.

Она пренебрежительно хмыкнула.

— Кто бы сомневался.

— А чего так? — спросил я озадаченно.

Она категорически помотала головой.

— Не хочу об этом говорить. Поехали!

И мы пошли к машине. Я рассказывал ей о том, какими нервными выдались последние несколько дней. Она слушала. Это бы ее талант — слушать.

Я снова в родном городе. На этот раз — в качестве помощника депутата, Валерик тоже приехал — встретиться с избирателями и решить некоторые вопросы. Дела идут с переменным успехом, приватизированные предприятия показывают стабильный убыток. И вопрос даже не в менеджменте — инфляция жрет оборотные средства, у предприятий нет денег, растет объем бартерных операций и в результате все должны всем. Получается патовая ситуация — мы приватизировали действительно ценные активы, но зарабатывать на них прямо сейчас не можем.

Но кое-что удалось. Через партнеров Валерика по фракции мы пробили квоту на экспорт удобрений, которыми были завалены склады химкомбината. А квота на экспорт — это дополнительная валюта, которая очень нужна.

Я в банке, в своем кабинете. На столе куча бумаг, которую нужно разобрать немедленно. Вот проект о слиянии трех транспортных компаний в одну. Я читаю — вроде бы толково. Конечно, директорам это не понравится, но это уже не мои проблемы. Деньги в банк мы закачали и теперь полностью готовы рассчитаться, если бюджетные средства, которые в нем хранятся, будут выводить.

Я читаю свежую газету. Билеты «МММ» подорожали уже в пятьдесят раз. Наиболее ликвидные акции — «Олби-дипломат», «МММ», «АVVA», «Гермес» и банки… Из производственных неплохо торгуются «ЗИЛ» и «КаМАЗ». Фактически — экономика мыльного пузыря. Продаются и покупаются обещания фантастических прибылей, данные подозрительными людьми. И чем фантастичнее прибыль, тем лучше торг.

Борис Николаевич Ельцин весьма оптимистично высказался по поводу происходящего: «Мы на пороге краха». В принципе, это универсальное утверждение может быть применено почти к каждой эпохе… Но Борис Николаевич поскромничал. Не на пороге, а давненько за этот порог переступили и весело там резвимся. Целый ряд катастроф уже произошел и, по сути, мы живем в посткатастрофическй период. Типа постапокалипсиса, только без зомби.

А вот интересное предложение от Иосифа Давыдовича Кобзона: «С учетом конкретной обстановки власти находят компромисс с „авторитетами“ преступного мира. Это делается ради сохранения спокойствия в обществе. Ведь авторитеты не грабят и не убивают прохожих на улице — это делает „саранча“: наркоманы, хулиганы, проститутки. С „авторитетами“ находят компромисс, чтобы они помогли избавить народ от опасностей уличной преступности». Интересное предложение, ничего не скажешь… Впрочем, Иосиф Давыдович пребывает в расстроенных чувствах — неведомый снайпер грохнул его близкого друга Отари Витальевича Квантришвили, когда тот выходил из сандуновских бань. И на похоронах этого выдающегося деятеля современности Кобзон тоже высказался вполне определенно: «Я буду следующим». Почему-то он решил, что его убьют из огнемета…

Что касается убиенного, то он, как и полагается покойнику, был замечательным человеком, как и сам Иосиф Давыдович — чистый гуманист и филантроп, покровитель музыкантов и спортсменов, сроду не имеющий представления ни о каких гангстерских делах. Впрочем, журналист высказывается по этому поводу саркастически: «наивный человек чистого искусства изъясняется с глубочайшим знанием абсолютно неведомых ему структур и механизмов преступного мира. Такова сила художественной интуиции народных артистов СССР»… Ну, бывает…

Убийство Отарика весной 94-го стало главным событием криминального мира не только столицы, но и, пожалуй, всей России, затмив убийство «гангстера номер один» бауманского лидера Бобона. В принципе, Отари Витальевич занимался тем же, чем и все остальные люди его круга — экспортировал сырье, благо — связи с большими любителями тенниса позволяли, а импортировал уже спиртное и сигареты. Конечно, беспошлинно, благодаря все тем же связям. А выручка от этих нехитрых операций должна была идти на благое дело — развитие российского спорта. Другим людям, занимающимся экспортно-импортными операциями, такое понравиться никак не могло. Да и Отари Витальевич возомнил себя боссом всех боссов, позволяя себе неприятные высказывания в телевизионном эфире в адрес высоких милицейских чинов.

Именно это убийство стало своего рода манифестом преступного мира: «Неприкосновенных нет». Будь ты криминальный авторитет, бизнесмен или политик (а покойный — личность очень разносторонняя — сочетал в себе все три ипостаси) — если кому-то нужна твоя смерть, то тебя убьют. Вполне возможно, что именно это убийство запустило цепочку событий, которые впоследствии повлияют на состояние как криминального мира, так и бизнеса России…