Охотники за потусторонним. Книга вторая (СИ), стр. 52

Ворон глубоко вздохнул и произнес всего лишь два слова.

— Мне жаль.

Он сказал это тихо, так, что едва можно было расслышать. Но он сказал это совершенно искренне, и, не делая пауз, тут же продолжил.

— Мне действительно жаль, Свирид. Я должен был найти способ. Должен был вернуться, объяснить, помочь — хоть чем-то. Вместо этого я просто… исчез. И это было неправильно. Это было трусостью, как бы я ни оправдывал себя тогда.

Свирид долго молчал.

— Матушка сказала, что ты придешь и будешь просить меня уйти отсюда, — сказал он наконец. — Отговаривать. Пугать последствиями.

— А ты как думаешь — я за этим пришел?

— Не знаю, — честно признался Свирид. — Может, ты и правда просто поговорить хотел.

— Я хочу, чтобы ты понял, во что тебя втягивают, — сказал Ворон под стук сердца, от которого шумело в ушах. — То, что здесь готовится, нельзя назвать обычным ритуалом. Это попытка открыть врата для сильного существа, которое, если ему это удастся, погубит, может быть, весь этот регион, может быть, больше. И тебя, и твою сестру, кем бы вы ни были для этих людей, скорее всего, используют как расходный материал, а не как ценных союзников.

Слова Ворона тоже цепанули паренька, но тот, как и полагается порядочному человеку двадцати лет, взялся спорить.

— Ты ничего не знаешь о матушке! — резко ответил Свирид, — Она заботится о нас. По-настоящему!

— Может быть, — Ворон в отличие от него, старался спора избегать. — Но я знаю о черных колдунах достаточно, чтобы понимать, что забота у них редко бывает бескорыстной. Спроси себя честно. Здесь и сейчас, спроси: что она получает от твоего присутствия здесь? Что получает от участия в этом ритуале?

Свирид не ответил. Он лишь отвернулся и долго молчал перед тем, как решился открыть рот снова:

— Мне нужно идти, — сказал он наконец. — Скоро проверка.

— Свирид, — Ворон хотел тронуть его за плечо, но не решился. — Что бы ни случилось послезавтра ночью — держись подальше от центра ритуала. Обещай мне хотя бы это.

Сын долго смотрел на него. Георгий вдруг не показался ему чужим. За маской человека, оставившего семью, показалась искренняя забота.

— Посмотрим, — сказал он тихо и тут же скрылся в темноте лагеря.

Ворон стоял, не в силах даже думать о чем-либо. Костры за его спиной постепенно гасли, лишенные подпитки. Лагерь давно спал, когда Георгий решил наконец вернуться.

— Ну как? — первой спросила его Кеша, испугавшись облика, которого прежде не видела: Ворону можно было смело давать лет шестьдесят.

— У меня есть еще и дочь, — сказал он вместо ответа. — А я даже не знал.

Все промолчали. То, что в команде никто и никогда не говорил о прошлом, вошло в привычку, и признание Георгия восприняли, как нечто из ряда вон.

Но прошла секунда, другая — и вот по столу проскребла кружка. Это Кащей проявил сочувствие. Кузьмич по-стариковски впился пальцами в плечо Ворона. Аркаша же старательно делал вид, что происходящее его не касается.

— Значит, время у нас есть до послезавтра, — сказал старик, нарушая тяжелую тишину. — Надо использовать его с умом. Аркадий, что там твоя коробочка — поймала что-нибудь новое?

— Поймала, — Кудесник, обрадованный возможностью сменить тему, придвинул к себе устройство. — Я тут немного подкорректировал кое-какие параметры, в частности, чувствительность прибора. То есть, мы поймаем не вспышку, когда уже все начнется, а момент подготовки. И это даст нам еще минут двадцать, а то и полчаса.

— Двадцать минут — это совсем немного, — заметил Кузьмич.

— Но это лучше, чем ничего, — возразил Аркаша.

— Согласен, — кивнул старик и, еще разок стиснув плечо Ворона, встал. — Теперь план. Восьмого числа вечером начнется реконструкция битвы. Но настоящий ритуал пройдет, скорее всего, когда основное представление закончится и большая часть зрителей и участников разойдется по лагерю. Останется только ближний круг, посвященные, ну и, возможно, жертва. Или жертвы.

— Витька, — напомнил Костик.

— Витька, если он еще жив, — мрачно уточнил Кузьмич. — Наша задача — добраться до места ритуала раньше, чем он начнется полноценно, вытащить всех, кого держат в плену, и сорвать призыв до того, как он наберет силу.

— А если не успеем? — спросила Кеша.

— Тогда будем прорываться силой, — ответил Кузьмич без тени сомнения. — У меня есть кое-что в запасе, я не первый год с такими делами разбираюсь. Но лучше, конечно, не доводить до крайности.

Восьмое сентября началось именно так, как и должен начинаться день реконструкции: теплым, ясным, безветренным. На радостях к Куликову полю рванули туристы со всех концов области. Тянулись и местные, так что зрителей на фестиваль набралось несколько тысяч человек.

— Это же катастрофа, — прошептал Аркаша, оглядывая заполненное людьми поле из укрытия за деревьями. — Столько народу, а мы даже не знаем точно, где именно они собираются проводить настоящий ритуал.

— На том же кургане, где мы видели факелы в первую ночь, — уверенно сказал Ворон. — Больше негде — это единственное место, отмеченное как настоящая точка силы, я это чувствую так же ясно, как ты видишь свою коробочку.

Реконструкция началась около семи вечера — под барабанный бой и рев труб на поле сошлись две «армии» в исторических костюмах, разыгрывая знаменитое сражение под восторженные крики зрителей. Дым от дымовых шашек, лязг деревянных и тупых металлических мечей, актерские падения «убитых» воинов — все это выглядело настолько убедительно и одновременно настолько обыденно-театрально, что даже Кеша на пару мгновений забыла о нависшей над всем этим настоящей опасности.

— Красиво все же, — пробормотала она.

— И жутко, если знать, что стоит за этим представлением, — отозвался Костик.

«Жуткое представление» заняло не больше часа. Воины, включая тех, кто пал на поле брани, разошлись по своим шатрам, а толпа зрителей начала рассредоточиваться по машинам или по шашлыкам неподалеку.

— Пора, — Кузьмич поднялся первым. — Туристы заняты собой, воины — тоже. А мы можем заняться делом.

Команда двинулась в обход через лес, направляясь к тому самому кургану, где несколько дней назад видели факелы и призрачное войско. На этот раз, впрочем, никакой призрачной стражи им не встретилось. Курган был темен и тих, будто вымер.

— Вот это уж плохой знак, — заметил Кузьмич. — Значит, они уже не прячутся. Уверены в себе.

Они поднялись на вершину осторожно, ожидая ловушки, но вместо этого нашли пустой плоский камень и такую же пустоту рядом.

— Не здесь, — разочарованно выдохнул Костик.

— Не здесь — сегодня, — поправил его Ворон, оглядываясь. — Смотрите — земля перекопана. Свежие следы. Они проведут его где-то рядом. Не прямо здесь, но рядом!

— Где? — полюбопытствовала Кеша.

Аркаша, до этого молчавший на пару со своим изобретением, вдруг оживился, а коробочка в его руках загудела с тревожной интенсивностью.

— Туда, — он указал рукой на юг, туда, где виднелся высокий белый обелиск — главный памятник поля, колонна в честь победы русского оружия, установленная еще в девятнадцатом веке. — Сигнал идет оттуда. И очень сильный. Уже! Очень! Сильный!

— Они проводят ритуал прямо у памятника? — ужаснулась Ольга.

— Именно поэтому и там, — мрачно пояснил Кузьмич. — Тысячи людей приходили сюда почтить память погибших, так что памятник буквально пропитан человеческими эмоциями, скорбью, гордостью, памятью. Это концентрированный источник силы почище самого кургана. Странно, что они не выбрали его раньше.

Все бросились туда уже не таясь, потому что времени на осторожность не оставалось. Подойдя ближе к обелиску, все они увидели то же, что и в первую ночь. Факелы окружали мрачную сцену, главными участниками которой были темные фигуры в широких капюшонах и связанные тела меж ними. Только несколькими днями ранее жертва была одна. Теперь — несколько.

— Витька, — выдохнул Костик, разглядев среди пленников знакомую по фотографиям в комнате сына Митрича фигуру подростка. Рядом с ним лежали еще двое — судя по всему, тоже участники фестиваля, выбранные по неизвестному, но, очевидно, зловещему принципу.