Измена дракона. Ненужная жена больше не вернется (СИ), стр. 22

— Я помню.

Мира развернула платок и принялась разглаживать складки ладонью.

— Я сказала тебе: «Ты не одна в этой семье». Как будто ты об этом когда-нибудь забывала. Я хотела, чтобы ты вернулась, занялась свадьбой, чтобы мне больше не приходилось думать, что у нас все испортилось. Я даже не спросила, как ты здесь живешь. Только сказала, что комната маленькая.

— Ты спросила, ела ли я.

Дочь подняла на меня глаза.

— Это ведь не то же самое.

— Нет. Но я помню и это.

Она покачала головой, и по щеке скатилась слеза.

— Я должна была подумать о тебе. Мне было плохо, а я решила, что ты все равно справишься. Ты всегда справлялась. И если попросить еще раз, то придешь, даже если не хочешь.

Я узнавала в этих словах нашу жизнь. Но помнила и то, о чем дочь сейчас забыла.

— Иногда я приходила, потому что хотела, — сказала я. — Мне нравилось заниматься твоими делами. Выбирать с тобой ткань, слушать, как вы с Оскаром спорите о доме. Не нужно теперь думать, что я все эти годы только терпела.

— Но тогда я просила тебя терпеть. Уже знала, что тебе больно, и все равно просила.

Она смотрела прямо на меня.

— Прости. За то, что требовала дождаться свадьбы. За то, что решила, будто твой уход мешает нам больше, чем тебе мешало оставаться.

Я накрыла ее руку ладонью. Мира вцепилась в мои пальцы так крепко, что пришлось чуть изменить положение кисти.

— Я прощаю тебя, Мира. И тоже хочу попросить прощения.

— Я получила твое письмо.

— Знаю. Но хочу сказать сейчас, пока ты здесь. Ты пришла ко мне, принесла булочки, обняла. А я сказала, что тебя волнует только свадьба. Это было неправдой. Ты расплакалась, а я так и не извинилась.

Мира вытерла лицо свободной рукой.

— Я думала, ты правда так считаешь. Что для тебя я стала такой же, как папа. Что мне от тебя только что-то нужно.

— Нет, доченька. Ты не стала для меня чужой или плохой. Я рассердилась и сказала слишком много.

— Я хотела ответить на письмо. Садилась писать, а потом получалось, будто я опять объясняю, почему ты должна была остаться. Все время выходило: «Но ты же понимаешь…» Я зачеркивала и начинала сначала.

Я знала эту привычку. Сама так писала ей после ссоры, пока не оставила на листе только короткое извинение.

— А еще мне было стыдно прийти, — призналась Мира. — Я думала, ты спросишь, зачем я вернулась. Ведь я тогда сказала, что не знаю, когда приду.

— Я бы не спросила так.

— Теперь знаю.

Дочь придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Я обняла ее. Некоторое время мы сидели молча. Во дворе проехала тележка, застучали по камням колеса. Я чувствовала, как Мира понемногу перестает сдерживать дыхание.

Мне хотелось сказать, что все уже хорошо. Я сдержалась и только гладила ее по спине.

Потом Мира выпрямилась, взяла платок и высморкалась.

— Зря гладила, — сказала она, глядя на него.

Я не сразу поняла.

— Платок. Я думала, верну тебе чистый.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Постираем еще раз.

Мира тоже улыбнулась, но почти сразу опустила глаза.

— Есть еще кое-что. Я не знаю, как тебе сказать.

Я почувствовала, что снова напряглась, и заставила себя не убирать руку с ее плеча.

— Говори.

— Я все равно хочу с ней видеться. С Вереной. Мне теперь стыдно этого хотеть, но я хочу.

Я смотрела на дочь и пыталась ответить сразу, как отвечала прежде. Да, конечно. Это твоя мать. Вы можете встречаться. Раньше слова давались легко, потому что казались правильными и почти ничего у меня не отнимали.

Сейчас за каждым стояло лицо Верены в кабинете Рейнара.

Мира приняла мою паузу за отказ. Выпрямилась, убрала платок на колени.

— Я понимаю, что после всего этого…

— Подожди, — попросила я. — Я услышала. Мне просто трудно.

Дочь замолчала.

Я провела ладонью по щеке, вытирая влагу.

— Ты можешь с ней видеться, — сказала я. — Я и в прошлый раз не просила перестать. Просто я пока не знаю, как слушать о ваших встречах так же спокойно, как раньше.

— Я не буду рассказывать, если тебе больно.

— Совсем скрывать тоже не нужно. Если я спрошу, где ты была, можешь ответить правду. Но мне не хочется обсуждать ее отношения с твоим отцом. И убеждать меня, что они никого не хотели обидеть, не надо.

Мира кивнула.

— Я больше так не думаю.

Она помолчала, подбирая слова.

— Когда она вернулась, мне все время хотелось, чтобы ей со мной было интересно. Я рассказывала про Оскара, про платье, про то, как мы жили. Иногда ловила себя на том, что молчу о тебе. Хотя почти все, о чем хотела рассказать, было с тобой.

Мне пришлось отвести глаза.

— Почему молчала?

— Боялась, что она опять решит, будто здесь ей нечего делать. У меня есть мама, все хорошо, значит, можно уехать.

Я вспомнила Миру в семь лет: она стояла у окна, когда на улице останавливался экипаж, и смотрела, кто выйдет. Со временем перестала бежать к стеклу на каждый стук колес. Я тогда радовалась, что ей стало спокойнее.

Оказалось, этого страха она не забыла.

— Я ждала ее, — сказала дочь. — Даже когда говорила, что мне все равно. Мне хотелось, чтобы она сама захотела приехать ко мне. А теперь приехала, и я как будто должна за это радоваться всему, что она делает.

— Не должна, Мира.

Она посмотрела на меня.

— Я вчера сказала ей, что мне больно из-за тебя. Она ответила, что я не понимаю, как все сложно. А я впервые подумала, что тоже не обязана все понимать сразу. Я просто хотела, чтобы она услышала.

Я сжала губы. Где же Верена была раньше, когда Мира ее ждала? Пришлось отвернуться, чтобы дочь не увидела моего лица.

— И как вы расстались? — спросила я.

— Нормально. Она обняла меня. Сказала, что не собирается уезжать. Я хочу ей верить. Но уже не так, как раньше, когда боялась спросить хоть что-нибудь неприятное.

Дочь потерла пальцем край платка.

— Я твоя дочь, мам. Но ведь и ее тоже. Я не знаю, как это теперь сделать, чтобы тебя не ранить.

Я посмотрела на нее. Мне хотелось, чтобы Мира все поняла сама и больше не стремилась к матери, которая оставила ее. Но запретить ей я бы не смогла. Даже после всего, что случилось.

— Иногда мне будет больно, — сказала я. — Даже если ты ничего плохого не сделаешь. Давай ты будешь рассказывать, что хочешь. Если мне станет тяжело, я попрошу остановиться.

Мира медленно кивнула.

— А ты не думай, что я иду к ней вместо тебя. Я знаю, что так получается, когда прихожу редко. Но это не потому, что она вернулась и ты больше не нужна.

Я прикрыла глаза. Значит, она тоже об этом думала.

— Я думала об этом, — призналась я.

Мира подалась ко мне.

— Мам…

— Думала, что теперь у тебя будет мать, которая тебя родила, а я останусь человеком, который когда-то жил в вашем доме. Что ты будешь заходить из вежливости или когда что-нибудь понадобится. Мне стыдно говорить это тебе, но я боялась.

Дочь заплакала снова, уже не пытаясь спрятать лицо.

— Я не хочу заходить из вежливости. Я хочу приходить к тебе. Раньше можно было просто спуститься вниз, и ты там. А теперь надо решать, когда, писать, думать, не занята ли ты. Я все время откладывала, как будто ты никуда не денешься.

— Я здесь, — сказала я. — Ты знаешь, где меня найти.

— Знаю. Но я должна приходить сама. Не ждать, что ты опять вернешься, чтобы мне было удобнее.

Я притянула ее к себе, и на этот раз Мира обняла меня крепко, обеими руками. Я положила щеку ей на волосы и позволила себе плакать. Не старалась закончить первой, чтобы утешить дочь. Она гладила меня по плечу, и я плакала все сильнее, цепляясь за нее, как сама она цеплялась за меня в детстве.

Когда мы наконец отстранились, у Миры прилипла к щеке выбившаяся прядь. Я убрала ее за ухо.

— Пойдем умоемся. А то у меня уже лицо болит.

Дочь негромко рассмеялась и провела ладонями по щекам.

— У меня тоже. Мам, а можно посмотреть, как ты устроилась наверху?