В разводе. Тост за бывшего! (СИ), стр. 66

– Я тебя умоляю, птичка моя, не беспокойся ни о чём. Я знаю, что тебе больно. Знаю, что я тебя сломал. Я отчаянно пытался не доломать тебя до конца. Я не мог допустить, чтобы ты отказалась от этого дара. Я же знаю, как ты к этому относилась и как ты к этому относишься. Не бойся. Я тебе точно говорю, что мы со всем справимся.

Ладонь Майи в моих руках легонько дрогнула. Наркоз ещё не отошедший, туманил её голову. Но тихое и не совсем понятное слово всё-таки сорвалось с её губ:

– Спасибо.

Глава 76

Расстроенную женщину порадовать не может абсолютно ничего. Даже гражданство Монако.

Из больницы поздно вечером с Майей уезжали в состоянии тихой истерики. Она молчала, поджимала под себя ноги, сидя у меня на пассажирском сидении. А я тяжело дышал, потому что не знал, как справиться с этой ситуацией. Наверное, безумно правильно, что изменник в какой-то момент ощущает всю боль женщины, которая ради него была на многое готова, ощущает и ничего не может с ней поделать. Потому что единственный способ как-то эту ситуацию развернуть – это успокоить её душу. Не свою.

Ворошилов умудрился развернуть ситуацию с моим размахиванием пистолетом в то, что я заплатил неплохой такой, нехилый взнос больнице, прям не отходя от кассы. Долго благодарил некоего генерала-полковника о том, что посодействовал. А сам Ворошилов, рассматривая бледную и тихую Майю, шепнул:

– Я с тебя шкуру спущу, если утром она мне не позвонит и не скажет, что я совершил сейчас большую глупость.

Я собрал Майю и вынес её на руках из больницы. Аня Гагарина бежала следом, пыталась что-то Майе объяснить, но та плохо что соображала. А на парковке Аню ждал бывший муж с дочерью и сразу зыркнул на меня так, словно бы я какой-то разбойник с большой дороги и сейчас-то он мне рёбра пересчитает. Но Аня бросилась к Виктору и погладила его по груди.

– Всё хорошо.

– По вам не скажешь, – только и буркнул Федотов.

А я кивнув Гагариной, прошёл к своей тачке.

По пути до дома, написал Лере: «Проведай бабулю, пожалуйста. С ночёвкой». Марк был в Москве.

Когда я занёс Майю в квартиру, я молился всем богам по поводу того, что она сейчас ромашкового чая выпьет, схватится за сковородку и разобьёт мне лоб. Но, к сожалению, Майя сидела в кресле и проводила кончиком указательного пальца по губам.

– И кто любовь эту выдумал?

– Ты не узнаешь о ней, пока ты мал, – поддакнул я, вспоминая строчки песни.

– Нет, я ж серьёзно. И кто любовь эту выдумал? Она же явно от дьявола, – дрогнул её голос.

А я не знал, про какую она любовь говорит – ко мне, от того, что не знала, как сейчас развернуть ситуацию, чтобы остаться при своём мнении, но при этом не чувствовать боли. Либо…

Взгляд мазнувший по мне, дал самый красноречивый ответ на вопрос.

– Я любить тебя буду вечно, дурак. И ненавидеть я тоже тебя буду вечно. Но это не говорит ни о чём. Я ненавидеть тебя буду с каждым днём всё только сильнее. Вот сегодня на десять градусов повысилась моя ненависть.

Она влюбчивая. Влюблялась в котят, которых кормила возле помойки. Влюблялась в новый проект. Влюблялась в меня каждый раз, когда я делал что-то для неё. Влюбилась в меня сильно, когда родила Марка, а потом ещё сильнее, когда родила Леру. Ещё она влюблялась в меня, когда я творил всякую дичь наподобие того, чтобы взять последние деньги, ну, условно, последние, и увести её к морю.

– Ты думаешь, это так легко взять и убить любовь к человеку, которого ненавидишь? Ни черта. Ты знаешь, что мне приходится переживать каждый раз, когда я вижу тебя, такого родного, любимого, но абсолютно ненавистного? Одна часть меня отчаянно просится к тебе на руки, а другая часть желает схватиться за что потяжелее, да хоть за клюшку для гольфа, одолжённую у Ворошилова. Ты знаешь, как это сложно?

Я приблизился, присел на корточки возле неё. Она схватила меня за лицо пальцами, вцепилась в щетину да так больно, как будто бы собиралась снять скальпель с подбородка.

– Ты представляешь, что ты наделал? Ты проклял меня своей изменой. Ты не просто писю в чужую бабу опустил.

А я понимал одно: она не будет со мной. Если бы она сидела тихая, плакала, я бы грел её своим дыханием, я бы качал её и баюкал в своих ладонях. И может быть, когда-то мы с ней пришли к тому, что всё равно ещё больно, но любви намного больше.

И вот здесь-то пришло осознание, что изменник получает возмездие не в виде проколотых колёс, не в виде разрушенного бизнеса, не в виде того, что женщина, от тебя ушедшая, счастлива с другим. Нет, нет и ещё раз нет. Изменник получает возмездие в моменте, когда видит, что преданная женщина не счастлива ни с кем.

– Почему ты ему не сказала?

– Потому что ты козёл, – рассмеявшись, зло произнесла Майя и оттолкнула меня от себя. – Потому что ты козёл. Потому что я не верю никому. Я не верю тебе. Я не верю ему. Потому что через десять лет он окажется на твоём месте, а я окажусь с маленьким ребёнком на руках. А мне будет пятьдесят два. Не факт, что всё будет удачно. И в шестьдесят два я буду радоваться, как этот ребёнок пошёл в универ. Но я никому теперь не верю. И ему в первую очередь, что он не изменит.

Возмездие наступало там, где приходило понимание — она несчастна в любом раскладе. Она одинока, запугана и обижена. Она одна в своём горе и в своих страданиях.

– Потому что не хочу снова прожить то, что я проживала, когда увидела тебя в ресторане с другой. С другой, Яш. С другой. Ты был моим светом. Ты был моим Господом, царём. Я сама на твоё чело положила корону. Ты был моим всем. И ты от всего этого отмахнулся, будто вместо драгоценной шапки Мономаха я на тебя натянула бумажный кораблик для шпаклёвки стен. Ты от всего этого отмахнулся. И ты у меня спрашиваешь, почему он ничего не знает. Потому что ты предал и я теперь никому никогда не поверю. С тебя началось всё.

– Хочешь, на мне закончится? – тихо произнёс, опираясь спиной о чайный столик.

– Я ничего не хочу. Я ничего не хочу.

И слёзы были горячими.

Я стащив Майю с кресла, прижимал её к себе, а она кричала о том, что это я во всём виноват.

Я виноват. Я знал. Я всё это чувствовал. Я был и ядом, и лекарством.

И в какой-то момент я окончательно сошёл с ума.

– Ты не бойся, не бойся. Ты же уже знаешь, что я всё равно буду с тобой рядом.

– Я не хочу, чтобы ты был со мной рядом. Я вообще ничего больше не хочу, Яш. Ты меня сломал.

Нет, я её не сломал. Я не дал ей сломаться сейчас. Такая себе заслуга, особенно после того, что она от меня ушла, забинтованная и в переломах. Такая себе заслуга на фоне того, что её сердце, трепетное, тонко чувствующее, ранимое, сейчас боялось снова довериться. Пусть не мне, а другому.

– Если бы можно было ненавидеть во много раз сильнее — я бы тебя ненавидела.

Под её крики, под мой шёпот, под плач, который разносился по квартире, под всхлипы сдавленные, под утро я понимал одно — кому-то уготована роль короля, кому-то уготована роль шута.

Ах, мой милый, прекрасный шут, навек ты в моём сердце. Но только не быть нам вместе.

Под утро, в рассвет, я обнимал её в постели, чтобы только она успокоилась, чтобы только она не плакала, чтобы только её душа перестала умирать в моих руках.

Наказание для предавшего мужика – это момент, когда ты готов отдать все блага мира, всю свою любовь, все свои чувства, всё то сокровенное, скрытое от людских глаз, всё то бесценное, дарованное Господом и украденное у дьявола, только для того, чтобы та, кого ты казнил, не истекала больше кровью.

Наверное поэтому под утро, когда Майя разошлась тревожным, поверхностным сном, я набрал номер, по которому ни разу не звонил.

Глава 77

Питерский бизнесмен решил собраться с силами, ведь от него ещё не всех перекосило.

Олег.

– Гандон! Она носит твоего ребёнка! – буквально несколько слов, выбившие воздух сначала из грудака, а потом ещё и все мысли из башки.