Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 88
– Ну спой из своего, – снова подначил Васька.
Вздох со стороны Бори стал ещё более горестным.
– Гитары нет, – нашёл он довод. – Была, но её конфисковали.
Седой прищурился. Впервые в разговоре прозвучало что‑то более серьёзное, чем наш трёп с Василием.
– Отец? – уточнил он у Бориса и, получив кивок, спросил: – Статья какая?
– Пятьдесят восемь – десять* – осторожно ответил Боря и добавил: – С конфискацией. Даже гитару забрали.
Седой на секунду замер, переваривая услышанное, а потом коротко, понимающе кивнул:
– А‑а, за язык, значит… Смелый был, выходит. Ладно, за язык у нас полстраны сидит.
Выражение глаз у парней немного изменилось. Они привыкли считать «политических» людьми чужими, опасными, но Борин отец оказался обычным мужиком, который ляпнул лишнего, пошёл против системы и лишился всего. Не берусь судить своими пьяными глазами, но мне показалось, что о стороны шпаны появилось некое уважение. Борис для парней не был таким, как я, «образцово‑показательным», – теперь он показался им более своим.
И мне вдруг чертовски захотелось утвердить его в этом качестве. Чтобы прямо вся Дубинка Борьку уважала! И я начал напевать мелодию:
– Тада‑да, тадада‑да, дададада… Борь, помнишь, ты сочинил сразу после ареста отца? Слова ты ещё не все придумал. Можно сейчас досочинить.
Борис, похоже, уже со всем смирился и молча терпел, пока я устраивал тут «показательные выступления». А я надеялся, что он мне подыграет и не станет отрицать, что придумал мелодию.
Обратившись к Седому, я спросил:
– Песня не закончена. Ты бы про что хотел? Мелодия есть, прямо сейчас и допишем.
Седой заржал, но сквозь смех стал перечислять, что ему нужно.
– Вон солнце садится, – кивнул парень на красивый закат. – Пусть про солнце будет.
– Василий, ты тоже высказывай пожелание. Все говорите, что нужно спеть, – широким жестом разрешил я.
И со всех сторон понеслось:
– Море и чтобы ветер. Лодка с парусом.
– Волки позорные!
– Розочку**, – писклявым голосом, явно придуриваясь, предложил Шмель.
Что там у воров роза означает, я спрашивать не стал, да и сам не вспомнил. Похлопал себя по карманам и сообщил широкой публике, что, увы, писать слова песни некуда.
Борис заметно приободрился. Видимо, решил, что сочинительство песни обойдёт его сегодня стороной.
Да ща‑а‑ас!
– Ой, развеселил, – продолжал ухахатываться Седой. – Подожди, схожу отолью и продолжим. Шмель, дуй к Бандуре. Тащи гитару и то, на чём писать.
Седой отсутствовал минут пять. Неожиданно компания парней на бревне зашевелилась. Я было подумал, что они сейчас куда‑то уйдут, но оказалось, что к нам подошли ещё три человека. Явно из местных и, судя по всему, более авторитетные лица, чем эта молодёжь. Двум подошедшим мужикам было под тридцать, а возраст худого, сгорбленного старика я не взялся бы определить. Но наколок на нём хватало с избытком. Знающие люди наверняка могли по ним прочитать всю его непростую судьбу.
Пока они там шумно общались, я шёпотом стал наставлять Борьку:
– Не ссы, мелодия есть, стихи сейчас допишем. Ты главное мотив запомни. Сможешь на гитаре подобрать?
Борис неопределённо кивнул, а я стал негромко напевать. Он повторил за мной. Надеюсь, что стихи мы всё же сочиним. Дело в том, что эту песню я помнил плохо. Её как‑то там переделывали какие‑то юмористы, и было смешно. Но мне сейчас нужно подать её в изначальном контексте.
Когда прибежал Шмель с гитарой, тетрадью и карандашом, я уже немного пришёл в себя. Самогона больше не было, новую порцию никто не принёс.
К моему удивлению, хоть гитара и была семиструнной, Боря ничуть не смутился и сразу стал её настраивать под себя. Похоже, инструменту он искренне обрадовался. Потом стал подбирать мелодию, а я записывать слова. Точнее, то, что помнил. Там такой обширный перечень всего, что наверняка что‑то из озвученного этой компанией совпадёт.
Борис ненадолго отвлёкся, посмотрел на мои записи.
– Вот тут нет рифмы. А тут вообще странное сочетание. Почему судья и портной? – недоумевал Боря.
– Ну, дело «шьёт», – пояснил я вполне понятный для меня момент.
Народ вокруг постепенно прислушался к нашему спору. Старик, похоже, заинтересовался и присел на бревно, специально выкатанное для него и установленное перпендикулярно нашим двум.
Итого у меня получилось:
Кольщик, наколи мне купола,
Рядом чудотворный крест с иконами,
Чтоб играли там колокола
С переливами и перезвонами.
Наколи мне домик у ручья,
Пусть течёт по воле струйкой тонкою,
Чтобы от него портной‑судья
Не отгородил меня решёткою.
Нарисуй алеющий закат,
Розу за колючей ржавой проволoкой,
Строчку «мама, я не виноват»
Наколи, и пусть стереть попробуют.
Если места хватит, нарисуй
Лодку с парусами, ветром полными,
Уплыву, волки, вот вам,
Чтобы навсегда меня запомнили.
Нарисуй мне берег за рекой,
Где ни стражи нет и ни решётки,
Где встречает мать меня домой
И не прячет глаз от непогодки.
Нарисуй мне путь в далёкий край,
Что петляет пыльною дорогою,
Только ты меня не забывай,
Если встретишь там меня убогим.
Седой начал проявлять нетерпение, и я решил, что если нужно, то подкорректируем по ходу дела.
– Петь начну я, пока Борис к гитаре приноравливается, – предупредил публику.
На самом деле хотел дать Борьке время выучить и хоть что‑то из текста запомнить. – Он потом обязательно повторно сам споёт, голос у него замечательный.
– Начинай уже, – недовольно скривился Василий.
Народ дружно закурил, посмеиваясь. И вот как мне в такой атмосфере выступать?
Но я начал под осторожный перебор струн.
«Кольщик, наколи мне купола…»*** – и с первой же строчки меня унесло воспоминаниями в мою прошлую жизнь. Вспыхнуло так ярко, что на миг перехватило дыхание. В девяностых у меня ведь был друг Васька. Васька Кольцов, Васян. Мы с ним вместе эту песню на кассете гоняли. А потом он ушёл на Первую Чеченскую, и жизнь у парня вышла совсем короткой. Он так и остался двадцатилетним пацаном в обгоревшей БМП под Грозным.
Я пел, и перед глазами стоял не этот пустырь, а улыбающееся лицо Васяна. Я не старался показать глубину голоса или кому‑то понравиться. Я просто выплескивал свою личную, запоздалую тризну по другу. Пел душой.
Лица у слушателей начали вытягиваться. Шумно затянулся самокруткой Седой, да так и замер. Те, кто что‑то там выяснял между собой и не сразу стал слушать «концерт самодеятельности», как выразился Шмель, резко притихли. Старый уркаган на своём бревне медленно снял с головы засаленную кепку, обнажив седой ежик волос, и уставился в землю.
Я допел и похвалил Бориса:
– Молодец. Давно гитару не держал, но справился. Давай ещё раз, но теперь сам.
– Листок держи, я не все слова запомнил, – буркнул Борис и начал петь уже он.
То, что они с бабой Лизой иногда распевали «Тёмная ночь», ни в какое сравнение не шло с тем, что он выдал сейчас. У Бориса оказался очень красивый тенор. Как только он стал выводить мелодию, в изумлении застыли все, включая меня. И после ещё какое‑то время молчали.
Наконец старик покачал головой и первым произнёс:
– Словно ангел в церкви.
И тут все разом заговорили, загалдели:
– Да вот как так⁈
– Я сказал про парус, вы слышали? Слышали, он про парус и ветер сочинил. Это я заказал! – доказывал один пацанчик.
Седой молчал. Видимо, его потрясение было слишком велико. Мало того, что у них на глазах Боря якобы сочинил песню. Так она ещё и местному контингенту зашла идеально.
Чтобы местные запомнили слова и мелодию, я предложил Василию исполнить песню ещё раз – уже втроём. Помню, в колхозе Татаринов вовсю распевал блатные песни какой‑то странной, жалостливой направленности – про маму‑старушку и прочую казённую романтику. Голос у него был сиплый, но в ноты он попадать умел.