Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 82

Технология оказалась адской и муторной. Каждому из нас выдали по «табачной игле» длиной в полметра с ушком, в которое заправлялась суровая толстая нитка. Нужно было брать лист, аккуратно протыкать мясистый черешок у самого основания и сдвигать его по спице на шпагат. Листья насаживали попарно, «лицом к лицу», чтобы они не слипались при сушке. Длина одного шнура – ровно четыре с половиной метра. Норма на человека – пятнадцать таких шнуров.

Мы сидели прямо на земле под навесом, в удушливой, густой вони сырого никотина. Руки через час стали чёрными от липкой смолы, пальцы от непривычной работы сводило судорогой. У девчонок слезились глаза от тяжёлого махорочного духа.

Какая, к чёрту, самодеятельность? Какой концерт?

Я сидел рядом с Фёдором и Гришей, методично насаживая лист за листом. Фёдор в своих толстых очках, перемазанных зелёным соком, пыхтел, но не жаловался. Гриша шил сноровисто, умудряясь ещё и подмигивать девчатам.

– Ну что… – негромко пропыхтел Василий, сидевший напротив. – Будем вечером песни петь? – припомнил он мои планы. – Или сразу здесь сдохнем?

Начальство в лице четырёх преподавателей как раз обходило навесы. Илья Петрович строго проверял длину шнуров. За ним хвостиком ходила классный руководитель нашей первой группы – молоденькая преподавательница химии Антонина Васильевна, которая, кажется, сама была в шоке от выпавшей нам работы. План по нанизыванию продвигался со скрипом. Пальцы у всех задубели и покрылись липким, смолистым налётом, а под навесом стоял тяжёлый, дурманящий запах.

– Будем, наверное, – всё же ответил я одногруппнику.

Стоило преподавателям уйти, как пацаны немного расслабились. Мелюзга из третьей группы решила устроить представление.

Заводилой оказался мелкий, шустрый пацанчик по фамилии Синицын – один из тех тринадцатилетних станичников*, что больше всех выкаблучивались накануне. Он залез на пустой ящик, картинно заложил руку в карман и, подражая взрослому басу, продекламировал:

– Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер, дельщик и банкир, владелец заводов, газет, пароходов, решил на досуге объехать весь мир!**

Девчата захихикали. Синицын, воодушевлённый успехом, схватил с кучи большой лист табака. Свернул его в толстую трубочку – точь‑в‑точь как на карикатурах – и сунул в рот.

– Эй, Миха, дай прикурить миллионеру! – крикнул он своему приятелю, тому самому, что ночью приполз к моему рюкзаку.

Тот вытащил из кармана замусоленную коробку спичек. Усмехнувшись про себя, я даже не подумал их останавливать. Они бы ещё сырой лопух подпалили!

Синицын затянулся этой «сигарой» раз, другой. Сырой табачный свиток только зашипел. Мишка поднёс сразу три спички. Самодельная сигара нехотя затлела, выпустив струю ядовито‑зелёного, маслянистого дыма с запахом горелых перьев.

«Миллионер Твистер» сделал глубокую, солидную затяжку – и тут же согнулся пополам.

Из его горла вырвался лающий кашель. Пацан закашлялся до слёз, выронил дымящееся чудовище и судорожно хватал ртом воздух. Но самое весёлое началось через минуту. Неферментированный сок сырого листа попал ему на губы и язык. Чистый никотиновый удар по детскому организму. Синицын резко замолчал, позеленел лицом и испуганно округлил глаза.

– Ой… мамочки… – просипел он, хватаясь за живот.

Его шатнуло. Парнишка, на ходу теряя галоши, рванул через двор к уборной.

Под навесом грохнул хохот.

– Ну что, Твистер, – крикнул ему вслед Гриша, утирая слёзы смеха, – каков на вкус капитализм⁈

Урок пошёл на пользу всему курсу.

На третий вечер назначили собрание курса. Илья Петрович решил, что мы уже достаточно познакомились друг с другом и можно провести выборы среди комсомольцев, которых оказалось семьдесят три человек. Остальные или по возрасту ещё не прошли или по какой‑то другой причине, но принимать их в комсомол потом обязательно будем. К восьми часам под навесами дошили последние листы табака, народ кое‑как отмыл руки, поужинал, и все расположились в нашем общем бараке.

Единственным источником света были три керосиновые лампы. Илья Петрович и классные руководители групп сидели за единственным столом примерно в центре помещения.

– Товарищи комсомольцы! Прошу тишины. На повестке дня у нас один, но важнейший организационный вопрос. Мобилизация на уборку табака – это партийное задание. Чтобы выполнить план и не допустить падения дисциплины, необходимо избрать комсомольский актив первого курса. Нам нужен комсорг курса, который возглавит бюро и будет отвечать за работу всех трёх групп перед комитетом ВЛКСМ техникума.

Народ притих. Для четырнадцатилетних пацанов и девчонок, только‑только получивших комсомольские билеты, такая ответственность казалась неподъёмной.

Илья Петрович выдержал паузу, окинул всех взглядом и остановился на мне.

– У кого будут предложения по кандидатурам? – спросил он, хотя я почти не сомневался, что ответ у него уже готов.

С нар поднялся Гриша.

– Разрешите, Илья Петрович? Мы тут от первой группы посовещались. Предлагаем на должность комсорга курса Валентина Жерикова. Он у нас и по возрасту постарше, и школу с золотой медалью окончил. Да и в первый день, сами видели: если бы не его характер, мы бы тут до сих пор без воды сидели.

– Поддерживаю! – с места звонко крикнул Фёдор, поправляя очки.

По помещению прошёл одобрительный гул. Даже девчата согласно закивали. Возможно, у кого‑то и были возражения, но все так устали, что хотели поскорее закончить эти формальности и наконец отдохнуть.

– Что ж, других кандидатур нет? – поинтересовался Илья Петрович. – Кто за то, чтобы избрать товарища Жерикова комсоргом первого курса? Прошу голосовать.

Собрание быстро завершилось, и народ зашумел, поднимаясь с нар.

В субботу мы впервые добили норму по нанизыванию листов уже к четырём часам дня. Появилась сноровка, скорость работы заметно выросла, да и руки привыкли к бесконечному тыканью табачных черешков на иглу. Бригадир, сменив гнев на милость, объявил воскресенье выходным. Радости первокурсников не было предела.

Во‑первых, мы наконец выспались. Завтрак нам по‑прежнему привозили в десять утра, только теперь не на поле, а прямо в лагерь. Преподаватели решили, что в выходной принудительно будить народ ни к чему. Потом началась большая стирка. Питьевую воду нам возили каждый день, а техническую раз в три дня. Что‑то по мелочи мы, конечно, застирывали после работ, но за неделю одежда накопилась, и тут уж устроили настоящие постирушки.

Ага, холодной водой. Нагреть её было негде. Оно, конечно, солнышко справилось бы с этой задачей, если набрать воду в тазы и дать ей хоть немного согреться. Только тазов у нас имелось всего шесть: один забрали себе преподаватели, три каким‑то образом почти сразу оказались у девчат. Оставшиеся два приходились примерно на пятьдесят пацанов. Стирай – не хочу!

До драки дело не дошло, но было близко к этому.

* В 1952 году возраст поступающих в техникумы сильно отличался от нынешнего. После семилетки подростки могли идти в средние специальные учебные заведения, поэтому на первом курсе могли оказаться ребята 13–15 лет (обычно тем тринадцатилетним исполнялось 14 лет в августе‑сентябре). В тексте специально оставлен этот возрастной разброс: Валентин старше большинства.

** «Мистер Твистер» – сатирическая поэма Самуила Маршака, написанная в 1932–1933 годах, в которой высмеивается расизм.

Глава 13

После массовой стирки я полез посмотреть, сколько осталось воды в большой бочке, и понял, что утром умываться будет нечем. Озадачил этой проблемой Илью Петровича, и тот отправился пешком в правление колхоза. Уж не знаю, кого он там застанет в воскресенье, но в конце концов я обычный студент техникума. Должен же этот так называемый начальник лагеря что‑то и сам решать.