Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 81

Что примечательно, почти все эти недовольные прибыли из сельской местности.

Позже выяснилось, что из всего нашего курса чисто краснодарских было всего десятка полтора. Большинство составляла кубанская станичная молодёжь. Сытые, кровь с молоком, крепкие ребята, приехавшие покорять престижный техникум и уже успевшие считать себя городскими.

Вечером, когда спала удушливая жара и стемнело, мы устроили первое организационное чаепитие. Первая группа устроилась под навесом в поле – сооружение было непонятного предназначения, но крыша имелась. От привезённых колхозниками досок остался приличный запас, который я прибрал к рукам по полному праву. Из них и сложили костерок, на который водрузили закипать большой закопчённый чайник.

Кормить весь курс моими припасами было бы верхом глупости, а вот выставить три килограмма мятных пряников на свою группу – в самый раз. Гриша из Каневской достал круг домашней свиной колбасы, его приятель – шмат желтоватого солёного сала, пахнущего чесноком. Лёнька выложил сушки. У Фёдора оказалась нетронута целая булка хлеба. Девчонки скромно выложили по паре конфет. Насколько я понял, они успели уже подъесть всё взятое с собой в течение дня.

Я развязал свой рюкзак и щедро высыпал пряники на расстеленную газету «Советская Кубань».

– Ого, Жериков! Ну ты буржуй! – весело воскликнула чернобровая Варя, подхватывая один пряник.

За кружками горячего чая тридцать человек быстро перезнакомились. Василий, который вначале воспринял меня резко негативно, перестал задираться. Молча сидел, жевал пряник и больше не пытался качать права. Он, кстати, был из краснодарских. Правда, вскоре снова привязался ко мне с вопросом:

– Ты с какого района сам‑то будешь?

Откуда мне знать, с какого и как они тут их делят? Мы всего год как переехали в Краснодар. Пояснил любопытному, что живу на Калинина.

– А… – протянул он, и на этом расспросы закончились.

В будущем эта часть города станет считаться старой и окажется почти в центре. Но сейчас, в пятьдесят втором, это была самая окраина. Скорее всего, там просто ещё не сформировалось ни одной из неформальных уличных банд. Тут у меня уже у самого проснулся интерес, и я задал Василию встречный вопрос:

– А ты на какой улице живёшь?

– На Челюскинцев, – ответил он, видимо, решив, что раз я в Краснодаре новичок, то всё равно не пойму.

Это в этой жизни я новичок. Зато в прошлой знал город как свои пять пальцев. Челюскинцев пересекается со Ставропольской. Вернее, сейчас это улица Карла Либкнехта. Та самая «Дубинка». То‑то я смотрю, гонору у парня много. Оно и понятно – район накладывает отпечаток на характер. Удивительно даже, что Васька пошёл учиться в техникум, а не связался с местным криминалом.

Говорить ему, что я понял гораздо больше, чем он хотел сказать, конечно, не стал. Пусть думает, что сохранил свой секрет. Раз сам молчит, что он из «дубинских» – мне же проще.

К одиннадцати вечера всех утихомирили и отправили спать. Девчат отгородили большой брезентовой шторой, а мы, пацаны, повалились на деревянные нары, подложив под головы набитые свежей соломой тюфяки. Набегавшись за день, заснули мгновенно.

Ночью я проснулся от странного звука. В темноте, едва подсвеченной лунным светом из окна, кто‑то тихо, по‑пластунски пробирался между рядами. С недоумением я приоткрыл глаза. Силуэт медленно опустился на колени прямо возле моих нар и протянул руку к клапану рюкзака.

Что он хотел достать, я выяснять не стал. Резко выбросил руку вперёд и ухватил чужое запястье. Пацан испуганно дёрнулся, попытался вырваться, но куда там – я держал на совесть.

– Попался, крыса, – произнёс я.

От моего голоса и возни на соседних нарах мгновенно завозился Фёдор. Протирая глаза, он поинтересовался:

– Валентин, что там? Кто это?

– Да вот, гость у нас ночной. За пряниками пришёл, – ответил я, не отпуская воришку.

Может, он и не за пряниками лез, а хотел деньги поискать в рюкзаке. Разбираться я не стал. Это оказался парень из второй группы. Он сопел и пытался вырваться. Да куда там!

Со своих нар бесшумно поднялся Гриша. Подошёл и перехватил пойманного поперёк туловища.

– Ах ты, паскуда… У своих воровать вздумал? – зашипел мой одногруппник.

– Тихо, Гриша, не шуми, – осадил я станичника. – Шухер поднимать и будить преподавателей не станем. Слышь, ты, стахановец… Как звать?

– Мишка… – пробормотал парень. – Меня… пацаны подначили. Сказали, у городского рюкзак полный, а нас не угостили.

– Брысь отсюда. И пацанам своим передай, что шутка неудачная.

Мишка, не веря своему счастью, что его не избили и не сдали преподавателю, тенью метнулся обратно. Гриша хмыкнул, но комментировать не стал. Фёдор согласно кивнул, и мы снова легли спать.

Странные нынче развлечения у молодёжи. Нужно им что‑то более интересное предложить.

Однако мой план организовать спортивные баталии или кружок самодеятельности с треском лопнул уже в первый рабочий день. Я‑то, наивный человек из будущего, рассчитывал, что к полудню мы закончим на поле и будем свободны. Чёрта с два. Я не учёл суровую действительность советского табаководства пятидесятых, где механизации никакой.

Началось с того, что ещё в предрассветной темноте нас, полусонных, выгнали на плантацию. Идти туда предстояло пешком. Я примерно прикинул расстояние по длине полей: пока мы шли, справа и слева тянулись ровные прямоугольники убранной пшеницы. В советском агропроме такие поля нарезали стандартно, и по моим прикидкам до табачных плантаций было около двух километров.

Когда мы наконец добрались до места, солнце только‑только начало вставать.

Ломали табак, как и говорила бабушка, аккуратно: двигались вдоль рядов и отламывали только нижние, уже пожелтевшие по краям «песочные» листья. Работа шла ходко, пока не высохла роса. Я сразу повязал свою клетчатую косынку на манер ковбоя, закрыв нос и рот. Пацаны сперва ржали, но к девяти утра, когда солнце поднялось и стало припекать, а липкий ядовитый табачный сок вперемешку с серой пылью покрыл их лица чёрной въевшейся коркой, смеяться перестали. Зато девчата сориентировались быстро, и свои платки завязали так, чтобы частично прикрыть лицо.

И если моя косынка оказалась к месту, то перчатки я вскоре сунул в карманы. Работать в них было неудобно: они всё время сползали или цеплялись за листья. К тому же табачный сок быстро пропитал ткань, и толку от такого прикрытия рук уже не было. Возможно, бабушкина идея хороша, когда у тебя на личном огороде растёт один небольшой рядок табака, но при больших объёмах в поле такие матерчатые перчатки совершенно бесполезны.

Около десяти утра к краю поля приплелась деревянная арба, запряжённая парой волов. Местная тётка в белом фартуке привезла нам завтрак в огромных алюминиевых баках – жидкий пшённый кулеш на сале и хлеб. Поели прямо на земле, в скудной тени табачных стеблей, и снова в бой.

Листья табака укладывали в большие верёвочные сети, следя, чтобы черешки смотрели в одну сторону. Помощник бригадира, который привёл нас на поле, строго предупредил: плотно не набивать! Табак – субстанция капризная и может начать «гореть».

К полудню, когда дышать в поле стало совершенно нечем, мы наконец закончили отведённую нам норму рядков, погрузили сетки на прицеп маленького колёсного трактора и поплелись обратно к лагерю. Народ уже предвкушал отдых, тень и прохладу. Но на заднем дворе нас ждал неприятный сюрприз.

Под тем самым длинным навесом, где мы вчера так весело пили чай, теперь громоздились сетки с табаком. Возле них стоял хмурый бригадир с деревянным ящиком.

– Так, строиться по группам! – зычно скомандовал он. – Обедаете быстро, пятнадцать минут, и садитесь за иглы. План по нанизыванию сам себя не сделает.

– Какое нанизывание? – искренне удивился Степан из моей группы. – Мы ж отработали смену в поле!

Бригадир посмотрел на него как на дурачка и сплюнул под ноги.

– В поле вы только норму сломали. Теперь её на шнуры вешать будете, пока лист свежий.