Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 76

Отдельно мне сшили большой рюкзак. Малый у меня тоже имелся – с ним я обычно на рынок ходил. Но для поездки в колхоз требовалась вещь большей вместимости. В рюкзаке мы придумали как усилить дно брезентовой вставкой и сделать клапан, защищающий от дождя.

Загрузил я рюкзак основательно. Кто его знает, как изменится погода за полтора месяца, поэтому на дно легли свитер, штормовка и пара шерстяных носков. Обуви тоже пришлось взять немало: сапоги для работы – купил немного поношенные на барахолке, – ботинки, галоши и тапки, если условия проживания окажутся такими, что они понадобятся. В дорогу надену летние сандалии, приличные брюки и рубашку. Всё остальное будет рабочее и его не жалко будет потом выкинуть.

Мяч для волейбола я так и не нашёл, зато пять листов ватмана тётя Нина подарила вместе с кофром. Мол, мне в техникуме такое ещё понадобится. Несмотря на то что я немного её подвёл, отношения у нас сохранились дружеские. Там же, на работе, мне собрали небольшую аптечку, вроде как из списанных препаратов. Йод в бутылках иногда бьётся и статья на подобные расходы имелась у заведующей.

Дефицитного пенициллина и стрептомицина в свободной продаже не было – их распределяли строго по больницам да тубдиспансерам. Но в аптеке я давно стал своим. Заведующая сама сунула мне коробочку с ампулами сухого порошка.

– Возьми, Валя, на всякий случай. Мальчишки воспаление лёгких подхватить могут или заразу какую в кровь занести. Спасёшь кого – помянешь меня добрым словом, – напутствовала тётя Нина.

Тратить просто так я эти дефицитные лекарства не собирался, но был очень благодарен женщине.

Бабушка всучила мне с собой в колхоз керосиновую лампу, уверяя, что ещё скажу ей спасибо. Если электричество есть, хорошо, а если его нет, поздно будет жалеть, что оставил дома. Спорить я не стал, лампу уложил и к ней бутылку керосина, завёрнутую в несколько слоёв газет. Спичек взял пять коробков. Вот они точно лишними никогда не будут.

Как хорошо, что я успел заработать немного денег. Столько разной мелочевки пришлось докупать. Ту же веревку, складной нож, маленький котелок для чая или чего другого.

Из всего списка остались у меня неприобретёнными пряники. Не скажу, что это был какой‑то особо популярный продукт: стоили они шестнадцать рублей за килограмм, и ажиотажа особого не вызывали. Но, как обычно бывает, то лежат эти пряники в магазине никому не нужные, то вдруг разом всё разобрали. Пришлось мне сесть на трамвай и проехаться дальше от дома.

В очередном магазине пряники, может, и продавались, только я что‑то совсем забегался, за временем не следил и попал на обеденный перерыв. Жара, пылища. Куда‑то ещё двигаться у меня не осталось ни сил, ни желания. Всё равно у продовольственных у всех сейчас перерыв. Так что я решил подождать открытия этого магазина в тени дерева. Там и скамейка имелась, правда, до меня её уже оккупировали старушки, ожидающие привоза хлеба.

Постояв минут десять, я подумал дойти до угла квартала, к колонке с водой. Накачав воды, умылся, попил, снова вернулся к магазину и стал послушно ждать открытия, разглядывая неказистое окружение.

Всё пространство вокруг скамейки было засыпано шелухой от семечек. Несколько воробьёв пытались найти среди этого мусора хоть что‑нибудь съедобное. Так ничего и не отыскав, они дружно стали «купаться» в пыли, развлекая меня этим зрелищем.

К радости старушек, ровно к окончанию перерыва подкатил хлебный фургон. Тут же образовалась очередь, в которую я не успел встать: более шустрые покупатели оттеснили меня в самый конец. Хлеб мне был не нужен, а они дружно, во главе с самыми бойкими старушками, штурмовали двери, едва продавщица отодвинула засов.

Магазин был маленький, единственная продавщица сама и взвешивала товар, и принимала деньги, так что мне пришлось безропотно пережидать, пока народ закупится свежим, ещё тёплым хлебом.

Наконец поток покупателей почти иссяк, и я добрался до прилавка.

– Четыре килограмма пряников мятных, – попросил я.

– Бумага закончилась, – выдала продавщица, подразумевая, что завернуть такой объём она не сможет.

– Вы взвешивайте, у меня сумка, – показал я свой заплечный рюкзачок.

Продавщица спорить не стала. Вскоре рюкзак приятно потяжелел, вместив в себя четыре килограмма мятных пряников, три пачки грузинского чая и колотый рафинад. Вложение в будущий комсомольский авторитет того стоило.

На выходе из магазина я чуть притормозил, пытаясь попасть рукой в лямку рюкзака. Конечно же, нашёлся такой тип, которому прямо срочно и бегом понадобилось внутрь! Он толкнул меня плечом и протиснулся мимо. Невольно я обратил внимание на этого мужчину, точнее на его обувь и только потом посмотрел на лицо.

Неприятный тип. Маленькие глазки, лицо всё в оспинах. Вид какой‑то неопрятный, и совершенно не вязался с ботинками.

На дворе стоял удушливый август. Большинство ходило в стоптанных туфлях, сандалиях или в парусиновых туфлях, а на этом были добротные ботинки из рыже‑жёлтой кожи, на толстенной каучуковой подошве. Такие в жару без особой необходимости не наденешь.

Разминувшись с хамским типом, я спустился со ступеней, прикидывая, куда лучше свернуть, чтобы выйти к трамвайной остановке. И вдруг заметил как, прислонившись спиной к пыльной стене магазина, медленно осела на землю женщина. Похоже, жара доконала её. Еле успел подхватить, чтобы она не упала.

– Давайте на скамейку присядете, – поспешил я предложить.

Женщина не сразу, но меня услышала. Приподнялась, покачнулась, а я подхватил её под локоть. Вместе мы перебрались к скамейке. Оглядевшись по сторонам, я никого поблизости не заметил. Все попрятались в тени, и, кроме меня, помочь ей было некому. Кстати, напротив колонки с водой я видел телефонную будку. Может, скорую вызвать? По‑хорошему, женщину стоило хотя бы увести с солнцепёка. Это я и предложил. Мол, зайдём в магазин, там немного прохладнее.

– Нет! – неожиданно резко отреагировала женщина. – Там этот… Юзик Качан. Качан!

– Кто? – ничего я не понял.

– Юзик Качан, – повторила она. – Он Олесю мою… сестрёнку младшую, Олесю Борисевич… в комендатуру уволок. Мы сами из‑под Бегомля, из сожжённой деревни. Это ещё в сорок третьем было, весной… Тогда по всему району каратели с полицаями ходили. Неделю держал её, изгалялся, насиловал… Когда наши подступать стали, он Олесю ножом заколол. Думали, сгинул подонок этот, бешеный… А он тут, в Краснодаре… Узнала я его рожу рябую.

Почему‑то я сразу подумал о том типе в ботинках. Невольно у меня по коже пошли мурашки. Так‑то история типичная для этого времени. После войны скрывшихся пособников немцев ещё долго будут находить случайные свидетели. Но женщине сейчас стоило подумать о себе. Она, похоже, это тоже поняла: стащила с головы косынку и протянула её мне.

– Парень, сходи, намочи, пожалуйста, у колонки. Я что‑то совсем сомлела.

Вот это было правильно. Ей бы ещё воды попить, но для начала мокрая косынка тоже должна была помочь. И я помчался выполнять поручение.

Как нарочно, у колонки появились три тётки с вёдрами. Одна, если быть точным, скорее бабка. И именно её ведро висело и заполнялось водой.

– Там женщине плохо, мне бы косынку намочить, – попросил я.

– Обождёшь, – не отреагировала на просьбу старуха.

– Человек плохо, – повысил я голос.

– Пьяная, наверное, – вмешалась одна из тёток.

– Нажрутся с утра, – поддержала её бабка.

И они начали вспоминать все известные им подобные случаи с участием каких‑то соседей, родственников и знакомых. Ведро бабки уже наполнилось, вода потекла через край, а снимать она его не спешила. Психанув, я наклонился и подставил косынку под то, что вытекало, чем заработал очень нелестные выражения в свой адрес. Бабка даже замахнулась на меня, но я увернулся, сидя на корточках, и чуть не сбил с ног какого‑то прохожего, споткнувшегося о моё тело. Словесные выражения со стороны старухи украсились новыми подробностями моего происхождения.

Отвечать на них я не собирался, да и не до того мне было. Мало того, что меня ждала женщина, так ещё перед глазами мелькнули знакомые ботинки на каучуковой подошве. Это же полицай! Его как‑то задержать нужно! И почти сразу притормозил себя.