Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 72

– Радченко! – завуч смотрела на него сквозь толстые стёкла очков с неприкрытой злостью. – Твой отец оказался врагом советского народа, занимался вредительством в лечебном деле! Отвечай организации: знал ли ты о том, чем занимался твой отец? Почему молчал? Почему не сообщил обо всём комсомольской организации? Готов ли ты публично осудить поступки отца?

Борька сидел белый как мел, явно вспоминая себя на таком же собрании. Он, как никто другой в этом классе, понимал, что сейчас Лёньку заставляют сделать страшный выбор: отмежеваться от собственного отца или самому оказаться под подозрением.

Лёнька, конечно, высказал отцу публичное порицание, признал, что должен был проявить больше бдительности, и заявил, что полностью доверяет органам, которые ведут следствие. Но много и красивых слов, как это сделал Борька на подобном собрании, сказать не смог. Да и ситуация у него была не в пример сложнее. Одно дело, когда твой отец, выпив в компании, рассказал анекдот, да обсудил что‑то там по сельскому хозяйству, и совсем другой вариант, когда речь заходит о здоровье уважаемых граждан. «Дело врачей» ещё не прозвучало с трибун, но я уже видел все предпосылки к тому, что скоро начнут сметать и сажать докторов.

Леонида исключили из комсомола. Единогласно.

Да, я поднял руку. И Борька тоже. Как и все остальные.

Десятый «Б» остался без комсорга, и вопрос о новом вынесли на обсуждение уже на следующий день.

Нас собрали сразу после шестого урока прямо в классе. Атмосфера была гнетущей: парта Лёньки Радченко пустовала. За учительским столом сидел Семён Петрович – наш классный руководитель, преподаватель истории и Конституции СССР, – а рядом с ним тот самый парень из райкома. Ему нужно было срочно закрыть «прорыв в идеологической работе» и отчитаться наверх.

– Товарищи комсомольцы, – начал представитель райкома. – Позорное пятно с одиннадцатой школы мы смыли. Но десятый «Б» не может оставаться без руководства. Нам нужен человек с безупречной анкетой, отличник, делом доказавший верность идеалам. Семён Петрович рекомендует кандидатуру Валентина Жерикова.

Я внутренне усмехнулся. Мой взрослый аналитический ум ещё вчера просчитал этот ход и предложение сюрпризом не стало. Для Семёна Петровича и для райкома я был почти идеальным вариантом.

Мать – отличница‑педагог, беспартийная, но загруженная общественной работой. Отец умер от чахотки ещё в тридцать седьмом. Умер не в подвалах НКВД, а на трудовом фронте: его, передовика, тогда торжественно, с оркестром хоронил весь гигант «Двигательстрой».

С такой анкетой в пятьдесят втором году я действительно выглядел подходящей кандидатурой. Мало ли чей отец завтра окажется не тем человеком, за которого его ещё вчера принимали? В наше время старая поговорка «от сумы да от тюрьмы не зарекайся» заиграла новыми красками.

– Какие будут мнения? – спросил Семён Петрович, обводя взглядом притихший класс.

Борька Белов посмотрел на меня круглыми от удивления глазами и первым вскинул руку:

– Жериков потянет!

– Кто за то, чтобы избрать Валентина Жерикова секретарём комсомольской организации десятого «Б»? Прошу голосовать.

Лес рук взметнулся вверх за секунду. Я тоже поднял руку за себя.

– Единогласно, – зафиксировал райкомовец, пряча ведомость в портфель. – Поздравляю, товарищ Жериков. Помни об ответственности.

Встав, я сдержанно поблагодарил класс за доверие.

Однако не все преподаватели отнеслись к моему назначению положительно.

Наш физик, Эдуард Аристархович, человек с на редкость мелочным и скверным характером, и раньше‑то меня не жаловал, а тут словно с цепи сорвался. В его понимании шестнадцатилетний выскочка никак не мог быть комсоргом.

Первым звоночком стала итоговая контрольная по оптике. Я выполнил все задачи идеально – взрослые мозги щёлкали школьную программу как орехи. Каково же было моё удивление, когда в журнале напротив моей фамилии появилась жирная тройка.

– Позвольте, Эдуард Аристархович, – я подошёл к столу после уроков, сохраняя ледяное спокойствие. – За что три балла?

– За небрежность, Жериков, – физик брезгливо, двумя пальцами протянул мне листок с контрольной. – Советский комсомолец должен быть образцом аккуратности, а у тебя не работа, а свинарник.

Посмотрев на лист, я едва удержал лицо. Нижняя половина, где шёл чистовой вывод формулы, была залита уродливой фиолетовой кляксой – причём оттенок был немного не тот, каким писал я. Физик явно нарочно капнул туда, пока проверял работу, а потом просто перечеркнул правильный ответ.

Оставлять это так я не собирался. Я шёл на золотую медаль, и любая лишняя тройка могла серьёзно ударить по моим планам. Прямо на перемене написал заявление на имя директора школы и отнёс ему. К моему сожалению, директор разбираться не захотел, как и принимать от меня жалобу. Не удивлюсь, если подобные заявления ему приносили по нескольку штук за неделю.

– Полно тебе, Жериков, – директор отодвинул бумагу в сторону. – Эдуард Аристархович заслуженный педагог. Перепишешь следующую работу на «отлично» – и конфликт исчерпан.

Но переписать мне никто не дал.

На следующем же уроке физик вызвал меня к доске по термодинамике. Он цеплялся к каждой формулировке, требовал слов и определений, которых в утверждённом школьном учебнике не было, и с видимым удовольствием вывел в журнале двойку.

До мартовских каникул оставалось всего три недели. Жаловаться директору было бесполезно.

С точки зрения человека двадцать первого века то, что я задумал сделать дальше, было натуральным, чистокровным доносом. Вот только я прекрасно понимал: либо найду способ остановить преподавателя, либо эта старая гнида действительно загубит мне будущее.

Эдуард Аристархович на уроках частенько заглядывал в старый немецкий курс физики Мюллера, изданный ещё до революции. Само по себе это преступлением, конечно, не было. Хотя это как преподнести и подать.

Вечером после работы я написал подробное заявление на имя начальника КрайОНО – краевого отдела народного образования. Текст составил по всем канонам сталинского канцелярита: «…сознательно игнорирует утверждённые советские учебные программы», «пытается протащить в преподавание чуждую идеалистическую физику буржуазных авторов», «предвзято относится к комсомольскому активу и занижает оценки».

Последняя формулировка была, конечно, обо мне. Если уж жаловаться, то жаловаться нужно было не на кляксы, а на идеологическую диверсию.

Копию заявления я лично отнёс в райком ВЛКСМ. К ней приложил лист с контрольной работой.

Эффект превзошёл все ожидания.

Уже во вторник на урок физики без предупреждения явилась инспектор КрайОНО вместе с завучем. Эдуард Аристархович, увидев комиссию, мгновенно растерял всю свою прежнюю спесь.

Инспектор не вмешивалась, просто сидела, слушала и делала пометки. А в конце урока завуч указала Эдуарду Аристарховичу «на методологические недостатки в работе», а также мне разрешили в индивидуальном порядке пересдать комиссии все неудовлетворительные оценки. В комиссии были завуч, инспектор и сам Эдуард Аристархович.

Можно сказать, что отличную оценку по физике я выгрыз зубами.

Наконец на улицах Краснодара вовсю запахло цветущей сиренью, а вечно грязные лужи на Карасунах окончательно подсохли. Потом был радостный, кумачовый Первомай с обязательной демонстрацией, а на Девятое мая – торжественные речи и минута памяти. В конце мая мы всем классом сходили на Привокзальную площадь – смотреть на торжественное открытие нового здания железнодорожного вокзала Краснодар‑1.

На фоне старых, изувеченных войной домов вокзал в стиле сталинского ампира казался настоящим дворцом.

Потом был последний звонок, и наступили выпускные экзамены. Самый первый, по традиции, – письменное русское сочинение. На него отводилось без малого шесть часов.

Целый месяц до этого мама третировала нас с Борисом нещадно. Нина Матвеевна Жерикова преподавала русский язык и литературу в третьей женской школе. Она прекрасно знала всю подноготную и номенклатуру ГОРОНО, примерно просчитывала возможные темы и гоняла нас по ним до седьмого пота. Особо налегали на «Молодую гвардию» Фадеева. На дворе стоял пятьдесят второй, и в школьную программу как раз внедрили новую, свежепереписанную редакцию романа. Старую книгу, где Фадеев «недостаточно ярко отобразил руководящую роль партии», изъяли из всех библиотек, а за цитирование прежнего текста на экзамене можно было сразу схватить «неуд».