Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 71
Управившись с уборкой, мы дружно пошли гулять. Медведь уверил пацанов, что уже стемнело, поэтому вряд ли поблизости найдётся патруль. А если всё‑таки появится – успеем убежать.
Выйдя со двора, мы направились к перекрёстку Калинина и Коммунаров. Если спуститься немного вниз по склону, там начиналась низина с небольшим водоёмом, одним из многочисленных заболоченных участков старого русла Карасунов. Летом здесь шумел камыш, квакали лягушки и стояла тяжёлая влажная духота, а зимой всё превращалось в настоящий снежный полигон для местной детворы.
В тот день народу на склоне собралось – казалось, пол‑Краснодара! Мальчишки из соседних дворов гоняли по льду на самодельных коньках, примотанных верёвками прямо к валенкам, а те, кто постарше, штурмовали крутой склон на деревянных санях с железными полозьями.
Мы носились, толкались, падали в снег и снова лезли наверх. Мороз щипал щёки, валенки быстро покрывались снегом, а от крика и смеха вокруг стоял настоящий гвалт.
Позабылись все тревоги и неприятности. Я снова был мальчишкой, дорвавшимся до зимы и игр с друзьями.
* Реальная история, рассказанная мне читательницей Авророй , про свою маму. Нестерова Людмила Александровна работала в начале 50‑х годов стенографисткой, присутствовала на допросах (когда людям иглы под ногти вгоняли и прочие пытки устраивали), не выдержала, уволилась. За ней приехали, арестовали и посадили в тюрьму. Правда, там уже вскоре умер Сталин, начались «чистки», и в заключении она пробыла всего полгода.
Глава 8
Новогодние каникулы пролетели как один день, оставив после себя горы расчищенного у аптеки снега. Мама сшила обновку на «Зингере», Беловы поселились в маленькой комнате возле кухни, а мне выделили ту, что была побольше. Правда, и мебели туда снесли немало: заволокли диван, поставили один шкаф, все три комода, два из которых принадлежали Анне Ивановне, и заполнили их вещами, хранившимися до этого на чердаке.
Мама сначала хотела отдать эту комнату Беловым, но они сами отказались. Борькина мама ночевала дома очень редко – обычно дежурила в яслях. Днём ей нужно было спокойно отсыпаться. И как тут поспишь, если Борис ходит или занимается?
Гораздо удобнее оказалось, когда мы учились с ним вместе: сидели за одним столом, разбирали задания и никому не мешали в той комнате, что стала моей. В феврале Борис собирался увольняться с работы и идти учиться в ДОСААФ – на шофёра третьей категории. Конечно, сначала ему пришлось пройти медкомиссию. Будущих призывников отправили на первоначальную приписку. По словам Бориса, врач долго его крутил: заставил приседать, послушал сердце, проверил зрение и наконец вывел в карточке: «Годен. Сухопутные войска».
Проблема возникла, когда очередь дошла до какого‑то капитана. Тот придирчиво изучал биографию Бориса. Военкомат – не то место, где можно было написать, что родители развелись, а о местонахождении отца ничего не известно. Пришлось излагать правду: отец осуждён по статье 58−10.
Ожидаемо, капитан решил отказать Борису в возможности учиться в ДОСААФ.
Ну‑ну… Зря я, что ли, с Борькой репетировал перед зеркалом различные эмоции на все случаи жизни, подробно инструктируя его, как держаться в нужный момент? Подобную ситуацию я предвидел и заранее настроил друга на то, что будущее в его собственных руках. Нужно было убедить капитана – и получить своё.
Борька получил. Потом рассказывал мне, как именно это провернул.
– Сделал шаг назад, уронил голову на грудь, а потом ка‑а‑ак посмотрю на него. В глазах – преданность делу Ленина‑Сталина, на ресницах – честная комсомольская слеза. Голос на полтона ниже, чтобы с хрипотцой, как у Черкасова в «Сталинградской битве». «Товарищ капитан, – говорю, – отец оступился, но я‑то комсомолец!»
– А‑а‑артист, – похвалил я. – Только такое говорить можешь мне и больше никому.
– Что ж я не понимаю, – согласился Борька.
В классе он постепенно возвращал свои позиции. Медленно, но уверенно обаяние работало в его пользу. Не знаю, забыли бы в конце концов одноклассники об аресте Борькиного отца, но тут случилась новая, очень похожая история – и уже с отцом Лёньки Радченко, нашего комсорга.
Отца Лёньки, профессора Кубанского медицинского института, взяли под белы ручки прямо посреди лекции. Вменяли ему статью 58−7 – вредительство. По школе поползли слухи: якобы на кафедре профессора сознательно ставили партийным чиновникам неправильные диагнозы, а советских граждан травили неверными дозировками лекарств.
Ситуацию для Лёньки осложняло и то, что его мама, Софья Марковна, была еврейкой. Само по себе это, конечно, не делало человека виновным ни в каком преступлении. Но в начале пятьдесят второго года происхождение уже могло стать поводом для подозрений и пересудов. В стране уже вовсю раскручивалась кампания против «безродных космополитов», и люди привыкли искать за каждым арестом какой‑то тайный заговор.
Теперь в коридорах школы от Лёньки Радченко шарахались, как от чумного. На переменах вокруг нашего обычно весёлого и деятельного комсорга образовался вакуум: парни, которые ещё вчера заглядывали ему в рот, теперь старательно обходили стороной.
На большой перемене Лёнька одиноко стоял у окна, глядя на засыпанный снегом школьный двор. Я посмотрел на Борьку. Тот сжал кулаки, шумно выдохнул и, не говоря ни слова, уверенно зашагал через пустой коридор прямо к Радченко.
Борис, как никто другой в этом классе, знал, каково это: когда твой мир рушится за одну ночь, а вчерашние друзья вдруг начинают смотреть на тебя как на человека, от которого лучше держаться подальше.
– Ты держись, – как мог подбодрил он Лёньку.
– Жизнь она долгая. Многое изменится, – добавил я для комсорга и, заметив недоверчивый взгляд парня, у которого рухнуло буквально всё в жизни, не удержался и добавил: – Вспомни мои слова в начале марта 1953 года.
Экстренное общешкольное комсомольское собрание назначили на вечер четверга. Актовый зал одиннадцатой школы, ещё помнивший новогодний запах хвои, теперь наполнился совсем по другому поводу. На сцене за длинным столом сидел президиум во главе с хмурым завучем и представителем райкома комсомола. Сам зал был заполнен учениками восьмых, девятых и десятых классов.
Школьное партийное руководство решило объединить два «дела о потере политической бдительности» в одну показательную разборку.
Начали с малого.
На сцену вызвали испуганного, шмыгающего носом пацана из восьмого «Б» – Сашку Ковалёва. Его провинность в пятьдесят втором году тянула на государственное преступление: Саша завернул грязные коньки в старый номер газеты «Правда», да так неудачно, что лезвие прорезало портрет вождя. Классный руководитель проявила бдительность, донесла директору, и вот теперь пацану пришлось держать ответ.
– Ковалёв проявил политическую слепоту и кощунство! – гремел со сцены представитель райкома. – В то время как американские империалисты разжигают войну в Корее, этот так называемый комсомолец глумится над образом товарища Сталина!
Зал молчал, втянув головы в плечи. Сашка тихо шмыгал носом и размазывал слёзы по щекам.
Проголосовали единогласно: исключить из рядов ВЛКСМ.
Для пацана это означало гораздо больше, чем просто потерять комсомольский билет. В его возрасте такое решение могло серьёзно осложнить дальнейшую учёбу и закрыть многие возможности. На мальчишку ставили клеймо – и все это прекрасно понимали.
Восьмиклассник был лишь разогревом перед главным блюдом. Когда Сашка сошёл со сцены, завуч зачитала:
– Слушается дело комсорга десятого «Б» класса Леонида Радченко.
Лёнька поднялся на сцену спокойным шагом. Его отец, профессор Кубанского медицинского института, уже неделю сидел в подвалах МГБ, а теперь настала очередь сына держать ответ перед организацией. Ему ставили в вину, что он «скрыл от комсомольской организации происхождение матери» и «потерял классовую бдительность».