Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 49

— Здорово, малец. Меня Иваном звать. Из Сахалина, говорят, приехали? Небось, икру там ложками жрали?

Я сильно удивился такому выверту моей биографии.

— Валентин, — ответил я, протягивая руку. — Икру ели, скрывать не буду. Но жили мы в другом месте.

Иван крепко, до хруста, сжал мою ладонь, оценивающе кивнул и выложил на парту толстую тетрадь.

— Ладно, Валёк. Посмотрим, как ты у нас соображаешь. Если что по математике не пойму — подскажешь. А если кто из местных обидеть вздумает — мне скажи. Я тут каждую собаку знаю. И они меня тоже. Медведем не зря кличут.

Ивану Михайлову, «Медведю» было уже восемнадцать. Из-за оккупации и трех лет работы на лесоповале он отстал от школьной программы, но твёрдо решил получить полное десятилетнее образование. Похвальное стремление.

Первый день в мужском классе 1950 года начинался не так уж и плохо.

Глава 21

На часах в кабинете литературы было уже начало восьмого вечера. За окнами на Хадыженск опускалась южная ночь. На задней парте «Медведь», подперев кулаком небритую щеку, довольно ухмылялся. Лёвка-отличник усердно делал вид, что переписывает протокол, а три девчонки из школьного комитета, кутаясь в накинутые на плечи шали, тихонько перешептывались и хихикали.

На самом деле, все важные вопросы мы решили ещё час назад. Однако никто не спешил расходиться. Мы сознательно тянули время, выдумывали новые пункты, спорили о формулировках.

Причина была проста. В суровом пятидесятом году отпускать девчонок гулять по вечернему, толком не освещённому Хадыженску, где частенько по улицам шлялись пьяные буровики, строгие родители ни за что бы не разрешили. В восемь вечера — марш домой, за засов! Но «комсомольское собрание» — это святое. Против ни один отец перечить не смел.

— Ну что, комсомольцы, — наконец я закрыл блокнот. — Собрание объявляю закрытым. Расходимся.

И мы гурьбой высыпали на школьное крыльцо. На улице стояла темень хоть глаз выколи, лишь редкие керосиновые фонари тускло горели у административных зданий, да где-то далеко на промысле монотонно бухал дизель.

— Девчат одних мы, конечно, в такую темь не отпустим, — весело заметил Иван. — Пошли до Майкопской улицы, проводим Тосю.

И мы пошли. Это была наша любимая комсомольская традиция — ходить провожать друг друга. Сначала мы всей бандой шли на один конец города, со смехом, шутками и спорами. Парни щёлкали семечки, девчонки напевали под нос песни. Доведя одну девчонку до калитки и дождавшись, пока за ней захлопнется дверь, мы разворачивались и такой же шумной толпой шли через весь Хадыженск провожать следующего, на совершенно противоположную окраину.

В эти моменты мой прагматичный цинизм человека из будущего куда-то улетучивался. Я шел в этой шеренге, плечом к плечу с Медведем, Сашкой и хадыженскими девчонками, смотрел на огромные южные звезды над кавказскими предгорьями и чувствовал себя абсолютно счастливым.

Октябрь принёс затяжные туманы, выползавшие из ущелий реки Пшиш. Горные дороги окончательно превратились в месиво из глины и мазута, но наши комсомольские собрания это не остановило. Скорее наоборот — мы стали заседать ещё дольше. Официальная часть с отчётами о заготовке дров занимала от силы полчаса, а потом начиналось то, ради чего все и оставались: споры, шутки и бесконечные проводы гурьбой через весь тёмный, засыпающий город.

Как раз в один из таких вечеров в кабинете литературы, где мы обычно собирались после уроков, появился новый человек. Это был Эдик — практикант из Баку, направленный на нефтепромысел.

Выглядел он очень неординарно. Волосы тщательно зачёсаны назад и блестели. Пиджак явно перешит по последней городской моде — широкие плечи, узкая талия. Брюки заметно у́же тех, что носили местные. Почему-то я всегда считал, что стиляги появились после смерти Сталина, где-то в середине пятидесятых. Видимо, ошибался. До массового помешательства явно ещё далеко, но первые модники, оказывается, уже существовали.

Под мышкой Эдик держал небольшой потёртый дерматиновый чемоданчик.

— Здравствуйте, товарищи комсомольцы, — широко улыбнулся он. — Я к вашей первичной организации прикреплён. Буду практику проходить на промысле. Надеюсь, подружимся.

Он поставил чемоданчик на стол и, заметив любопытные взгляды, хитро улыбнулся.

— И чтобы знакомство прошло веселее, одну интересную вещь покажу.

Мне пришлось закрыть протокол собрания. Девчонки тут же придвинулись ближе.

Из чемоданчика появился небольшой переносной патефон. Потом Эдик достал тяжёлую чёрную шеллачную пластинку. Бумажный конверт давно истёрся, а заводская этикетка была аккуратно сорвана.

— Из Баку. Через моряков достали. Вещь редкая, — пояснил парень.

Он завёл пружину, поставил пластинку и опустил иглу. Патефон зашипел, затрещал, а затем кабинет заполнили звуки джаза. Похоже, что это американский джаз.

Мои комсомольцы встрепенулись, заинтересовавшись музыкой. Однако я хорошо помнил, что сейчас джаз считался едва ли не идеологической диверсией. Официально никто не запрещал, но и не поощрялось.

Эдик между тем довольно заулыбался. Было видно, что эффект он произвёл именно такой, на какой рассчитывал. Музыка была непривычной. Совсем не такой, как по радио или в кино. Уже через несколько тактов Сашка, сам того не замечая, начал отбивать каблуком ритм по деревянному полу.

Мда… устроил мне этот Эдик «концерт». Если кто-нибудь сейчас заглянет в кабинет, неприятностей не избежать. После недавней кампании против «низкопоклонства перед Западом» подобное прямо в школе могло дорого обойтись всем: директору, маме, мне как секретарю комсомольской организации и самому Эдику. Исключение из комсомола стало бы пятном на биографии, которое потом ещё долго пришлось бы отмывать.

— Выключай, Эдик, — произнёс я, подходя к столу.

— Ты чего, Валёк? — искренне удивился Сашка. — Музыка же отличная.

— Может, и отличная, — ответил я, — только если её сейчас услышит кто-нибудь из начальства, отличного не будет ничего.

В классе раздался разочарованный гул. Даже Иван посмотрел на меня с укоризной.

Понятно, что комсомольцам хотелось немного развлечений. И как поступить в данной ситуации? Стоило мне демонстративно изъять пластинку и отнести директору — и в глазах ребят я навсегда останусь доносчиком. Сделать вид, что ничего не произошло, — значило подставить их всех.

— Значит так, — подвёл я итог. — Здесь это больше не слушаем. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще в школе.

И для Эдика отдельно добавил:

— Пластинку я пока заберу. До конца практики полежит у меня. Закончишь работу — получишь обратно. За пределами школы можешь слушать, что хочешь.

Эдик уже открыл рот, собираясь спорить, но встретился со мной взглядом и передумал. Молча вынул пластинку из патефона и протянул её.

Девчонки, конечно, обиделись. Потом целую неделю ходили, демонстративно надув губы и не замечая меня. Для Ивана и Сашки я отдельно пояснил, что именно удалось избежать. Вроде бы поняли.

К слову, эта была самая незначительная проблема. Больше хлопот доставляли мои старые приятели, жившие по соседству.

К концу ноября хадыженский дождь превратился в колючую ледяную крупу. Лесная грязь на склонах Лысой горы подмёрзла, но Толик с Мишкой не бросили свои опасные раскопки. Михаил с гордым видом притащил к школе проржавевшую мину, собираясь расковырять взрыватель старой отвёрткой. Ну вот как это поколение подростков вообще выжило?

У меня внутри всё оборвалось, когда я рассмотрел, что там этот балбес делать собрался. Понимая, что простая лекция о технике безопасности и о том, что можно лишиться головы, не сработает, я судорожно придумывал альтернативу.

— Слышь, подрывники, — наконец произнёс я, вроде как с ленцой. — Будете и дальше немецкую тухлятину ковырять, то до Нового года не доживёте.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Михаил.

— Хотите я вам нормальную ракету сделаю? Там топливо нужно настоящее, научное.