Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 48
Толька даже головы не поднял.
— Каких солдат?
— Ну… наших. И немцев тоже.
— Наших после войны собирали, — ответил вместо него Мишка, продолжая работать лопаткой. — Из станицы и из посёлка народ ходил. Военные приезжали. Всех в братскую могилу отвезли.
— Не всех, — буркнул Сашка. — Батя говорил, после сильных дождей в лесу иной раз кости наружу выходят. Тогда в сельсовет сообщают.
Толька пожал плечами.
— Да лесов тут знаешь сколько? Да и боёв было…
Безусловно, всех ещё не нашли. Мысль почему-то неприятно кольнула. Для мальчишек вокруг была своего рода игровая площадка, где можно разжиться патронами или какой-нибудь интересной находкой. Для меня это нечто большее.
Наскоро обтерев пистолет, я сунул его в мешок, где лежала маленькая корзинка. Вот уж действительно сходил за ягодами…
Вечером, дождавшись, когда баба Лиза ушла за молоком, а мама задержалась в школе, я ещё раз внимательно осмотрел находку. Разбирать пистолет не стал — лишь тщательно вытер грязь старой тряпкой и убедился, что ствол не забит землёй. Потом снова завернул его в остатки кобуры и спрятал под половицей в дальнем углу комнаты, за тяжёлым сундуком.
Поступок был не самым разумным. Но расстаться с находкой я всё равно не смог. Решил, что позже хорошенько промою пистолет керосином, смажу, а заодно серьёзно поговорю с ребятами о том, насколько опасны подобные поиски на старых позициях.
Следующие две недели прошли на удивление спокойно. Мы понемногу обживались на новом месте, мама с утра до вечера пропадала в школе, баба Лиза уже успела перезнакомиться с соседями, а я гулял с Толькой, Мишкой и Сашкой, изучая окрестности Хадыженска. Постепенно история с найденным ТТ отошла на второй план, хотя мысль о спрятанном под половицей пистолете время от времени всё же возвращалась.
В середине августа маму впервые вызвали на большой педагогический совет. Вернулась она уже под вечер — усталая, но явно довольная. Едва переступив порог, поставила на стол потрёпанный портфель и сообщила:
— Ну всё, Валечка, начинается настоящая работа. Степан Егорович предупредил: Хадыженск теперь город, а нашу школу решили сделать образцовой. Значит, и порядок будет соответствующий.
Я вопросительно посмотрел на мать, которая продолжила:
— С этого года форму требуют строго. Никаких перешитых пиджаков и рубах. Старшеклассник должен выглядеть как положено.
— И в чём же мне теперь ходить? — без особого восторга уточнил я.
Мама развернула листок и зачитала:
— Гимнастёрка серого цвета, брюки, ремень с пряжкой и фуражка с кокардой. Степан Егорович сказал прямо: без формы на занятия не приходить.
Спорить я не стал. В конце концов, форма дисциплинировала, да и выделяться среди остальных мне совсем не хотелось.
Кстати, за обучение в средней школе в это время платили. Сто пятьдесят рублей в год.
Деньги эти были уже новые, послереформенные — считать на них страна привыкла ещё с той злополучной зимы сорок седьмого, когда баба Лиза так убивалась над своей жестяной банкой. Для сравнения: килограмм говядины на рынке тянул рублей на шестнадцать-восемнадцать, буханка чёрного хлеба — рубля полтора, а школьная уборщица тётя Клава получала от силы семьдесят-восемьдесят рублей в месяц. То есть моя учёба обходилась почти в два её оклада разом. Нефтяники на промыслах, конечно, зарабатывали куда солиднее — бурильщики выносили по пятьсот-семьсот рублей, а то и больше, но и работа у них была не приведи господь.
Оплата за школу была немаленькой. Для многих семей такие деньги означали непростой выбор. Очень многие подростки после семилетки уходили в ремесленные училища, школы фабрично-заводского обучения или сразу устраивались работать, помогая семье.
К счастью, нас эта проблема не касалась. На Дальнем Востоке мама получала повышенное жалованье, и ей удалось кое-что отложить. Денег хватало и на моё обучение, и на новую школьную форму.
Степан Егорович сразу предупредил маму, что в Хадыженске искать эти вещи смысла нет. Пришлось отправляться в Туапсе — ближайший крупный город, до которого из Хадыженска ходил пригородный поезд.
Поезд оказался переполненным. Вместе с нами ехали такие же родители со школьниками, рабочие нефтепромыслов, железнодорожники и военные. Доехали быстро, а вот в городском магазине пришлось отстоять длинную очередь.
— Следующий! — наконец крикнула продавщица.
Мама достала из сумочки направление из школы и деньги.
— Форму для девятиклассника, пожалуйста. Рост третий. Ворот тридцать шестой. И фуражку.
Продавщица скрылась в подсобке и вскоре вернулась с целой стопкой аккуратно сложенной одежды.
Гимнастёрка оказалась сшита из плотного серого шерстяного сукна. Когда я натянул её через голову, жёсткий воротник-стойка сразу упёрся в шею. Брюки были из такой же ткани — тяжёлые, добротные, явно не на один сезон.
Потом продавщица протянула широкий кожаный ремень с массивной латунной пряжкой. В центре сияла большая буква «Ш», окружённая дубовым венком. Она ловко затянула ремень у меня на талии и удовлетворённо кивнула.
— Вот теперь настоящий старшеклассник. На пару лет точно хватит.
Последней примерили фуражку. Она была того же серого цвета, с чёрным лакированным козырьком и блестящей латунной кокардой. В зеркале на меня смотрел совсем другой человек. Строгий советский девятиклассник начала пятидесятых.
Утром тридцать первого августа я сидел на бревне возле школьного забора и натирал латунную пряжку ремня пастой «Асидол», которую одолжил у Степана Егоровича. Металл уже сиял так ярко, что на солнце казался золотым.
Из-за угла школы появились Толик с Мишкой. Пацаны лениво крутили длинную хворостину, сбивая ею высохшие шляпки подсолнухов. Заметив меня, ребята остановились.
— Ого, — присвистнул Толька, разглядывая серую фуражку с кокардой, примеряя её на себя. — При полном параде будешь?
— В девятый класс завтра, — ответил я, застёгивая ремень. — Вот и пришлось в Туапсе за формой ехать.
Мишка молча пнул носком ботинка сухой ком земли.
— Девятый… — тихо сказал он. — Нашей семье такие деньги не потянуть. Меня отец в ФЗО оформляет. На бурильщика пойду. Егорыч говорит, профессия хорошая, без работы не останусь. Через год уже сам деньги зарабатывать буду.
В его голосе сквозила явная обида, прикрытая напускной гордостью. Толька промолчал, лишь крутанул в пальцах хворостину. Я же почувствовал себя неловко. Вот такое социальное неравенство в идеализированном советском 1950 году. Образование — это привилегия обеспеченных.
Первого сентября к восьми утра школьный двор заполнился гулом голосов. Девчонки в белых фартуках и с белыми бантами стояли отдельной стайкой у левого крыла — у них были свои классы. Наш же, девятый «А», выстроили у правого входа. Школа одна, но разделение на мужские и женские классы здесь имелось.
Из шестнадцати парней в моем классе по возрасту — четырнадцать-пятнадцать лет — подходили от силы человека четыре, включая меня. Остальные были переростками.
Рядом со мной стоял широкоплечий парень с густой чёрной щетиной на щеках и тяжёлыми, натруженными руками. На его гимнастерке, в отличие от моей новенькой, не было латунной бляхи — обычный брезентовый ремень.
На крыльцо, тяжело опираясь на костыль, вышел Степан Егорович. На его парадном пиджаке глухо зазвенели медали: «За отвагу», «За оборону Кавказа» и орден Красной Звезды. Школьный двор мгновенно затих. Настоящий фронтовик обладал авторитетом, который не снился ни одному современному завучу.
— Здравствуйте, товарищи! — зычно разнеслось над линейкой. — Поздравляю с новым учебным годом. Наш родной Хадыженск растет, стране нужна нефть, нужны инженеры, строители и грамотные люди. Старшеклассники! На вас смотрит вся школа. Вы — будущая интеллигенция советской Кубани. Учитесь так, чтобы не было стыдно перед памятью тех, кто не вернулся с этих гор. Вольно! По классам.
Мы двинулись по узкому коридору.
Классный руководитель — пожилая строгая женщина в очках — указала мне на третью парту у окна. Моим соседом оказался тот самый здоровяк. Он грузно сел рядом, отчего деревянная парта жалобно скрипнула, окинул взглядом мою щегольскую форму из Туапсе и басовито произнёс: