Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 41

У Сереги с Пашкой теперь были свои заботы. По воскресеньям они собирали у себя в комнате шумную молодёжь с гитарой. Из-за дверей допоздна разносилась музыка, смех и разухабистые песни. Меня это совсем не касалось. Сидя в своём углу при тусклом свете керосинки, я набрасывал план для радиокружка или писал статью в газету.

Время летело незаметно за тетрадками, радиокружком и школьными заботами. Приморская весна, неохотно отвоевав сопки у зимних ветров, быстро перетекла в майское тепло.

В конце мая Сергей наконец закончил седьмой класс и уехал. По воскресеньям у парней в комнате больше не бренчала гитара. Павел же завершил в вечерней школе восемь классов. По тем временам это считалось куда более престижным, открывая совершенно другие дороги. Он вовсю грезил тайгой, экспедициями и дальними дорогами — в сентябре собирался уехать во Владивосток, чтобы поступать в техникум на геолога. Стране после войны позарез нужны были ресурсы, и романтика первопроходцев кружила головы многим парням.

Глава 18

Спасск-Дальний в июне зазеленел, сопки покрылись буйной дальневосточной травой, а у нас на повестке дня встали приземлённые, но жизненно важные задачи: огород, заготовка дров на будущую зиму.

Не поверите, какое у нас теперь было хозяйство! Мама, похоже, решила задержаться в Спасске надолго. Теперь в нашем утеплённом сарае проживали две козы, поросёнок, гуси, куры и утки. Хорошо, что свой колодец имелся во дворе — обычный «журавль» с длинным шестом и ведром на цепи. Я бы не выдержал, обеспечивая всю эту живность водой, если бы пришлось ещё и на улицу за ней бегать.

До начала лета баба Лиза как-то справлялась, а после уже мы с матерью подключились.

Пока утки и гуси были маленькие, проблем особых они не доставляли. Но кормить всю эту живность было непросто. Ладно козы, которые и травке хорошо паслись, но для поросёнка Борьки особо много объедков не набиралось. Приходилось выкручиваться и придумывать, чем его кормить.

Главным спасением стали козы. Мать с бабой Лизой вовсю делали из козьего молока творог, а остававшуюся в избытке кисловатую сыворотку сливали в огромное деревянное корыто в сарае. На этой сыворотке я и замешивал Борькин рацион. После уроков, вместо того чтобы гонять в футбол, мы со Шкетом и Рыжим отправлялись с мешками на пустыри за цементным заводом косить сочную приморскую крапиву и лебеду. Света белого я с этим хозяйством не видел — травы для мешанок приходилось рвать мешками. Руки горели огнём, спина к вечеру не разгибалась. Дома я мелко крошил зелёную массу тяжёлой старой сечкой, запаривал в чугуне крутым кипятком и уже потом заливал козьей сывороткой. Пашка, возвращаясь с сопок, подбрасывал прошлогодних желудей — мы толкли их в ступе тоже для поросёнка.

Когда бабе Лизе удавалось перехватить на пристанционном рынке ведро мелкой речной рыбёшки или костлявых голов, на дворе начинался настоящий пир. Запах от варящейся рыбной мешанины стоял такой, что Борька в сарае начинал дурным голосом выламывать доски загона. Ничего, рос кабанчик. На такой суровой, но питательной диете из таёжных желудей, крапивы и козьего молока он округлялся буквально на глазах, обещая к осени стать весомым подспорьем для нашей семьи.

Вредные проклятые гуси, когда подросли, стали доставлять хлопоты. С утками и курами проблем не было, но эти белые бестии оказались настоящим наказанием. Река Сантахеза протекала неподалёку, и гуси быстро сообразили, где воля. Никакими силами домой они не шли: уплывут на другой берег, гогоча так, что закладывало уши, и хоть ты тресни. Я только оббегу по узкому деревянному мосточку в старых калошах на босу ногу — а это с километр крюка по пылище, — перегоню их хворостиной на берег к дому, но пока сам добегаю обратно по мосту, они, суки, опять на другом берегу! Издеваются будто. Так и носишься за ними целый вечер, проклиная всё на свете, пока солнце не сядет за сопки, а бабушка не крикнет с крыльца, что каша давно простыла.

Но я не жаловался. Слишком свежи были воспоминания о голодных годах в эвакуации. Хлеб всё ещё был по карточкам, правда, уже появился белый.

Жаль только, что в сентябре Павел всё-таки уехал во Владивосток. Он поступил в геологоразведочный техникум.

Теперь почти все яйца от наших кур мама аккуратно складывала в корзинку для него. Пашка приезжал домой по воскресеньям. От него разило вокзальной гарью, паровозным дымом, угольной копотью и дешёвым табаком. Он уже курил самокрутки, пряча их в ладони по-рабочему, огоньком внутрь, чтобы не задувал ветер. За какой-то месяц брат заметно повзрослел. Разговаривал скупо, ел быстро, словно всё время куда-то торопился, а ладони стали жёсткими и шершавыми.

Мама не делала ему замечание за курение, по-моему, просто боялась с ним спорить. После войны сыновей берегли. За ними признавали право взрослеть так быстро, как требовала эпоха.

Стране настолько требовались рабочие руки, что парней 1928 года рождения на срочную службу в армию не призвали. Оставили на восстановление народного хозяйства. Кто уже работал, доучивался в вечерней школе. Но были и такие, кто за войну растерял несколько лет учёбы и теперь догонял программу. Поэтому в старших классах рядом с тринадцати-четырнадцатилетними подростками спокойно сидели здоровенные восемнадцатилетние лбы.

По сравнению с прошлым годом в школе кое-что изменилось. Та самая внеклассная работа всё-таки дала свои плоды. У Николая Денисовича я по-прежнему ходил в любимчиках. Летом он где-то раздобыл целую стопку старых плакатов, ещё середины тридцатых годов, и притащил их мне для стенгазет. Бумага — плотная, глянцевая, такую теперь днём с огнём не найдёшь.

— Валентин, только сам не читай и никому не показывай, что на обороте, — строго предупредил директор.

Я, конечно, не удержался.

На мой взгляд, особой крамолы там не было. Обычные лозунги давно минувших лет, призывы перевыполнять планы, цитаты из партийных выступлений. Вот только среди фамилий под этими цитатами то и дело попадались люди, которых уже давно объявили врагами народа и расстреляли.

Впрочем, старые плакаты были сущей мелочью. Куда заметнее оказалось другое. Ждановское постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года наконец докатилось и до нашего захолустья.

Мама собственноручно закрашивала чёрной тушью портрет Анны Ахматовой в школьном учебнике литературы. Следом исчезло и её стихотворение «Мужество». То самое, которое я учил наизусть в сорок третьем году. За которое мне поставила «отлично», вытирая слёзы учительница в станице Ассиновкой.

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесём,

И внукам дадим, и от плена спасём

Навеки.

Мама перевернула страницу. На следующем развороте был Михаил Зощенко — улыбающийся, в пиджаке. Всё, что ещё год назад считалось гордостью советской школы, этой осенью превращалось в запретное, которое следовало вытравить из учебника. Закрашивать юмористические рассказы тушью было слишком расточительно, потому мать вырезала их лезвием, отправляя в печь.

В моей школе судьба Ахматовой или «Золотого телёнка» никого из пацанов не волновала. Они привычно обсуждали, где достать крючки для рыбалки, как выменять у пленных японцев зажигалки. Ну и засыпали меня вопросами по радиокружку, который едва держался на плаву. Проблемы сыпались одна за другой, и главная упиралась в дефицит деталей.

Нам до зарезу требовался эмалированный провод для намотки катушек индуктивности, не говоря уже о радиолампах и высокоомных наушниках. Советская промышленность в сорок седьмом году работала прежде всего на восстановление шахт, заводов и железных дорог, поэтому даже самые простые радиодетали оставались редкостью.