Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 37

Для строящейся после войны страны спасский цемент был на вес золота, так что редактор местной газеты принял материал на ура. Пашка вернулся из редакции пунцовый от гордости. Очерк приняли без единой правки! Главный редактор долго тряс Пашке руку, выдал в кассе гонорар — почти две сотни рублей. Для нашей семьи это оказалось неплохим подспорьем. Баба Лиза, узнав о таком «бизнесе», сначала схватилась за сердце, но, увидев новенькие хрустящие купюры, лишь покачала головой.

Правда, статьи Павла перестали принимать в газету уже через две недели. Вернее, принимать-то их принимали, но уже без оплаты. Хитромордый старик из бухгалтерии что-то пояснил про образование и документы, которых у Пашки не имелось. Договорились, что писать он будет не чаще одного раза в месяц. Ну хоть так.

Но, честно говоря, мне самому стало не до того. Впервые за все мои жизни — прошлую и нынешнюю — я оказался в непростой ситуации.

Поясню подробнее, чтобы вы поняли. Оказывается, ещё в 1943 году в СССР ввели раздельное обучение мальчиков и девочек. Самому мне с этим сталкиваться не доводилось по вполне понятным причинам. Какое уж тут разделение, когда на Украине и школ-то толком не было? В Чугуевке школа была одна, и строить вторую ради раздельного обучения не имело никакого смысла.

Спасск-Дальний с его гигантским цементным заводом и крупным гарнизоном под новое школьное правило подпадал. Мальчики учились отдельно, девочки — отдельно. Естественно, меня отправили в мужскую семилетку, располагавшуюся тут же, в Слободке, где я испытал настоящий шок от увиденного.

Начать хотя бы с того, что школой руководил комиссованный после ранения, вернувшийся с фронта офицер. Одновременно он преподавал военное дело. Дисциплина в мужской школе держалась на крике, ударах линейкой по пальцам и суровых наказаниях. На мой взгляд, некоторые из них этот «контуженный директор» явно подсмотрел в СМЕРШе. Не удивлюсь, если именно там он и служил. Любимым его приёмом было заставить провинившегося часами стоять по стойке «смирно» в коридоре лицом к стене или «качать права» — приседать до изнеможения под его хриплый командный рык.

В какой-то мере подобная жёсткость была объяснима.

Представьте себе класс, целиком состоящий из мальчишек, у большинства из которых отцы погибли на фронте. Безотцовщина. Матерям, вкалывавшим на заводе порой по две смены, не хватало ни сил, ни времени на воспитание детей.

Мало того, в школе царила настоящая дедовщина. Старшеклассники без зазрения совести могли отобрать деньги, вещи или просто так накостылять более слабому. Жаловаться на такое в мальчишеской среде было не принято — за «стукачество» могли избить до полусмерти.

Вокруг Спасска располагались лагеря, в самом городе было немало ссыльных, амнистированных и откровенных бандитов. Подростки охотно подражали уголовникам: носили заточенные «финки», курили крепкий самосад и махорку, завёрнутые в обрывки газет, играли в карты на деньги и в «пристенок» прямо за школьными туалетами.

Я моментально выделился из этой массы подростков буквально всем. Сам, без всяких напоминаний взрослых, соблюдал гигиену и не ходил с грязной шеей, покрытой слоем угольной и цементной пыли, как большинство местных мальчишек. Бабушка раз в месяц обязательно аккуратно стригла меня под «польку». Кроме того, у меня ещё со Владивостока сохранилось немало добротных вещей. В них я, как последний дурак, и явился в школу второго сентября (первое на воскресенье попало). Нарядный, торжественный: отглаженная сатиновая рубашка, добротные брючки и настоящие кожаные ботинки. При этом половина класса сидела в холщовых, перешитых из старья обносках, а двое пацанов и вовсе пришли босиком, пряча ноги под парты.

Всем своим видом я удивил новый класс до глубины души. Меня даже бить сразу не стали. Сначала вожаки школьной шпаны — скуластый пацан по кличке Хмырь и его верный подпевала Гуня — оглядели меня с головы до ног и вполне вежливо предложили сыграть «в пристенок» на деньги. Я отказался, не подумав, какой может быть реакция. Мой взрослый мозг автоматически отверг дурацкую азартную игру, забыв, что в этом мире отказ означал одно: ты презираешь местную иерархию.

— Ишь ты, барин какой, — сплюнул сквозь зубы Хмырь, жёлтые от махорки. — Брезгуешь, значит? Учительский сынок. Ну, пошли за калитку, потолкуем.

Повезло, что всё лето я не только помогал семье по хозяйству, но и регулярно занимался физическими упражнениями. К тому же в Чугуевке я хорошо питался и успел нарастить хоть какую-то мышечную массу. По сравнению с этими городскими пацанами, выросшими на пайковом сером хлебе и гнилой картошке, я был в куда лучшей физической форме.

Что, впрочем, не помешало им меня отлупить.

Драка произошла на пыльном пустыре за школьным двором. Правила «один на один» здешняя безотцовщина не признавала в принципе. Едва мы вышли за забор, Гуня резко, без всякого предупреждения, толкнул меня в спину. Я полетел в сухую траву, но взрослая реакция не подвела: успел сгруппироваться, перекатился и тут же вскочил на ноги.

В Чугуевке драки были другими — более ленивыми, деревенскими. Здесь же на меня бросились сразу трое. Мне удалось от души врезать Хмырю в челюсть. Я даже почувствовал, как кулак впечатался в его зубы, и вожак с воем отлетел назад, зажимая окровавленный рот. Но десятилетнее тело имело свои жёсткие пределы. Меня просто смяли числом. Кто-то навалился сзади, обхватив за шею, а третий, наглый малец в отцовских сапогах на три размера больше, со всего маху съездил мне под дых.

Воздух с сипением вырвался из моих лёгких. Глаза застлало слезами, колени подогнулись. Меня повалили на истоптанную землю и принялись остервенело, с матерной руганью, пинать ногами, целясь в рёбра и лицо. Я успел лишь свернуться калачиком, прикрывая голову предплечьями. Перед глазами мелькали ботинки, пахло пылью, дешёвым табаком и чужим потом. Моё взрослое сознание бесилось от бессилия: я знал, как убивать, знал болевые точки, но короткие детские руки и слабые мышцы превращали все мои знания в пшик.

— Будет с него, — хрипнул Хмырь, вытирая рукавом разбитые губы. — Юшка пошла. Карман шмонай!

Мне разорвали карман штанов, выгребли всю мелочь, которую бабушка дала на пирожки, а напоследок Гуня с силой наступил мне на ладонь, вдавливая пальцы в мелкий щебень.

— Барчук! — присвоил он мне прозвище.

Пацаны ушли, громко гогоча и обсуждая добычу. Я остался лежать, сплёвывая солёную кровь вперемешку со спасской пылью. Моя новая парадная рубашка превратилась в грязную тряпку. Домой предстояло возвращаться в самом жалком виде, и я судорожно соображал, что соврать.

— Знакомился с классом, — буркнул я бабушке, которая, завидев меня в таком виде, на мгновение лишилась дара речи.

Баба Лиза всплеснула руками и бросилась заваривать ромашку, чтобы промыть мои ссадины.

На следующий день я оделся попроще. Денег с собой вовсе не брал, но и это не помогло. Местная шпана не терпела, когда добыча уходила с пустыми руками. Прямо на перемене долговязый семиклассник, дыша на меня махорочным перегаром, бесцеремонно вырвал из рук непроливашку. Саму чернильницу он тут же зашвырнул в окно, а драгоценные фиолетовые чернила перелил в свой пузырёк. В 1946 году чернила были жутким дефицитом — их делали из химических карандашей или сажи, так что грабёж был вполне практичным.

Через день у ворот школы меня встречал Пашка. От брата несло гарью, окалиной и карбидом — семнадцатилетний Павел работал электросварщиком, а по вечерам сидел за партой в вечерней школе. Брат ради меня отпросился у мастера с завода и произвёл на пацанов сильное впечатление. Сварочная роба, обожжённые ладони — такую пролетарскую силу в Слободке уважали безоговорочно.

Впрочем, теперь дорогу мне перегораживали подростки из другого класса. Я физически не мог защитить ни тетради, ни карандаши от старших учеников. Впору было впасть в отчаяние.

И тут мне повезло.

Начну по порядку. К нам в гости приехала тётя Тоня, которая вместе со своим вторым мужем Михаилом теперь жила в Комсомольске-на-Амуре, на великой стройке. Её приезду я сильно удивился. В те годы билеты на поезд выдавали едва ли не по спецразрешениям.