Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 36

С пацанами мы быстро стали не разлей вода. Серёга показал мне потайные места в Забоке, где лесная земляника росла так густо, что её можно было черпать горстями прямо в рот. Сладкая, пахнущая разогретой хвоей и солнцем, она мазала нам губы багровым соком. В такие минуты я радовался, что могу быть просто счастливым десятилетним мальчишкой, у которого впереди целое лето и целая жизнь.

В июне Чугуевка зашумела — подоспел первый послевоенный выпускной вечер десятого класса. Старшие девчонки и пацаны получали аттестаты.

Мы с Серёгой и другими школярами три дня без устали таскали из тайги охапки диких цветов, ветки цветущих кустарников, буквально завалив школьные коридоры. Деревянное двухэтажное здание школы благоухало так, что кружилась голова. Окна распахнули настежь, и этот дикий, пьянящий таежный аромат смешивался с прохладным вечерним воздухом.

Выпускники оделись празднично, но по-бедному, собирая наряды по всей деревне. Парни красовались в отглаженных отцовских гимнастерках со следами от споротых погон или в заношенных пиджаках с чужого плеча. Девчонки ухитрились перешить старые материнские юбки и довоенные отрезы ситца. На ногах у многих были простые парусиновые туфли, которые перед самым выходом натерли до ослепительной белизны зубным порошком.

Праздновали шумно, по-простому. Стулья и длинные столы стащили со всех классов в коридор. На них дымилась рассыпчатая вареная картошка, густо пересыпанная мелко рубленной таежной черемшой — первой после зимы живой зеленью. Рядом, на огромных железных противнях из школьной столовой, лежала запеченная розовая кета, которую отцы выпускников добыли ещё в осенний ход и сохранили в ледниках. На общих тарелках горками чернели тонкие, из пайков ломти ржаного хлеба.

Напитки были чисто таежными — местный пасечник выкатил для старшеклассников пару деревянных бочонков хмельной, ядреной медовухи на прошлогоднем липовом меду. Учителя делали вид, что не замечают, как вчерашние школьники, а ныне взрослые парни, наполняют кружки мутным, бьющим в голову зельем. Они заслужили право быть взрослыми. В войну эти парни пахали в тылу, заменяя ушедших на фронт отцов.

Танцев под патефон было мало — пластинки берегли. Пару раз прокрутили заезженную «Рио-Риту», да и убрали патефон. Зато песни под гармошку пели до самого рассвета. Начали со щемящего вальса «В лесу прифронтовом», под который девчонки украдкой вытирали глаза, вспоминая невернувшихся отцов и братьев. Под утро, когда медовуха окончательно разогрела кровь, над притихшей Чугуевкой тихо и согласно поплыла «Темная ночь». Пели слаженно, до хрипоты.

Начало лета принесло горькие новости. В июне умер Калинин. Узнав об этом из передовицы «Правды», мама тихо плакала у окна. Оказалось, в тридцатых годах ей доводилось видеть лично «всесоюзного старосту» на каком-то педагогическом съезде в Москве, и для неё он оставался олицетворением старой, ещё довоенной жизни.

Глава 16

Едва отгремел выпускной, как директор школы уехал во Владивосток на краевое партийно-хозяйственное совещание. Там, в кулуарах, после доклада первого секретаря крайкома товарища Пегова, наш директор подошёл к руководству и на свою голову похвалил маму. Мол, спасибо за сильные кадры, такого хорошего литератора прислали!

Благодарность вышла боком. В сорок шестом году катастрофически не хватало сильных преподавателей для подготовки новых учителей — Дальнему Востоку кровь из носу требовались свои педкадры. Буквально через три дня на имя директора пришла молния: «Выезжайте зпт одна зпт без семьи зпт без переговоров».

«Без переговоров» в те годы означало приказ, который не обсуждают. Но директор школы сразу же связался с Приморским КрайОНО и объяснил: Нина Матвеевна — не вчерашняя выпускница института, а вдова с двумя детьми и престарелой матерью. Бросить семью и уехать одна она просто не может. Видимо, во Владивостоке это поняли. Терять опытного преподавателя из-за такой формальности там не захотели, и вопрос вскоре уладили. Разрешение на переезд всей семьёй пришло уже через несколько дней.

Когда это Нина, истосковавшаяся по большой работе и культурной жизни, отказывалась от переезда, раз учебный год уже кончился?

Мне было до слёз жаль зелёную, буйную красавицу Чугуевку и хрустальные воды Сандагоу. Но мы ехали не в глушь, а в большой, овеянный легендами город. Пашка, собирая вещи, приплясывал от радости и на весь дом распевал знаменитый марш дальневосточных партизан. Я невольно подтягивал ему вполголоса:

— И оста-а-анутся как сказка штурмовые ночи Спасска-а-а…

Было странно осознавать, что город из старой советской песни на какое-то время станет моим домом.

Уезжали с комфортом. Видно, из Владивостока действительно спустили директиву выделить новому ценному спецу транспорт. Нам целую грузовую машину, и мы ехали чинно восседая на своих узлах и чемоданах в открытом кузове. Машина сотни километров петляла по каменистым приморским дорогам, переваливая через сопки, и я вдоволь нагляделся на бескрайнее зелёное море великой тайги. Мы катили без всяких железных дорог и под вечер приехали прямиком во двор Спасского педучилища, где должна была начаться наша совсем новая, городская жизнь.

Жизнь в Спасске-Дальнем закрутилась сытая и по-городскому степенная, хотя послевоенная разруха всё ещё напоминала о себе на каждом шагу. В магазинах по-прежнему было шаром покати: с хлебом и промтоварами дело обстояло туго, а за захудалым куском мыла или парой ситцевых отрезов люди выстраивались в многочасовые очереди ещё затемно. Мама, как преподаватель училища, выбила нам спасительную привилегию — мы получили талоны в закрытую студенческую столовую. Раз в день мы с Пашкой ходили туда с судками, забирая на всю семью щи и кашу. Это здорово выручало.

Зато жильё превзошло все ожидания. Педучилище выделило нам половину роскошного дореволюционного особняка — как шёпотом поговаривали соседи, бывшего поповского дома. Это было удивительное деревянное здание с изящным мезонином и просторной, увитой диким виноградом террасой. Получить пол-особняка в таком районе для приезжей учительской семьи было просто везением.

К дому прилагался огромный, заросший бурьяном огород, который мы с Пашкой под чутким руководством бабы Лизы за пару недель превратили в образцовую плантацию. Главной моей гордостью стала «птицеферма». Мама на подъёмные деньги купила на рынке несколько кур.

Свежая зелень с грядок, собственные яйца на завтрак, суп из студенческой столовой — по меркам сорок шестого года мы обустроились отлично. Голодная Украина и дорожный ад Транссиба окончательно отступили назад, освобождая место для спокойной, размеренной жизни, в которой у меня наконец-то появилось время подумать о чём-то большем, чем просто борьба за выживание.

Сидеть у мамы на шее я не хотел. Нужно было зарабатывать. Но как?

Спасение пришло из местной прессы. Перелистывая свежий номер городской газеты «Знамя коммунизма», я чуть не задохнулся от убожества передовиц. Материалы были серыми, вымученными и сухими. Журналистов в городе катастрофически не хватало.

— Пашка, — позвал я брата. — Хочешь заработать денег?

— Это как? — Пашка оторвался от своих дел.

К слову, в этом году он никуда поступать не поедет. Мама решила, что Павлу лучше закончить восемь классов, и подала его документы в вечернюю школу.

— Будем писать статьи в газету, — продолжил я излагать брату свой план. — Вернее, писать буду я, а ты — относить тексты в редакцию под своим именем. Тебе почти семнадцать, а мне десять лет. Меня там всерьёз не воспримут.

В тот же вечер я набросал первый очерк. Тему выбрал беспроигрышную для сорок шестого года — восстановление цеха обжига и запуск гигантских печей на местном цементном заводе (мама рассказала от этом, а я записал). В тот же вечер я набросал свой первый очерк. Щедро приправил материал живыми, пронзительными деталями, яркими, хлёсткими метафорами и чёткой композицией, о которых послевоенные советские корреспонденты даже не слышали.