Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 26

Мой взрослый опыт, привыкшего просчитывать риски и перспективы, подсказывал: в Нижних Серогозах мы надолго не задержимся. Местная школа была только начальной, и пятнадцатилетнему Павлу учиться здесь было попросту негде. Да и порядки в самом детском доме оставляли желать лучшего.

— Ниночка, это же уму непостижимо, — шептала по вечерам баба Лиза, качая головой. — Они же их как скотину на базаре принимают. Лишь бы по головам отчитаться.

Поток сирот не прекращался. Заведующая принимала всех подряд. Родственники привозили детей погибших или пропавших без вести братьев и сестёр — зачастую просто потому, что сами уже не могли их прокормить. А если у сироты оставалось какое-нибудь хозяйство — корова, коза или другое добро, — оно обычно тоже переходило детскому дому. Так хотя бы появлялся шанс прокормить ещё несколько ребятишек.

Саманных корпусов катастрофически не хватало. Кроватей тоже. Каждую ночь мама с бабой совершали один и тот же безмолвный подвиг: укладывали ревущих, перепуганных малышей покотом прямо на полу, укрывая чем придётся.

Маме с бабой выделили крошечную каморку при корпусе. Нас же с Павлом определили в общую спальню мальчиков. В такой тесноте и антисанитарии вши и чесотка распространялись мгновенно. Но мама со своей привычной решительностью сразу пошла в наступление.

— Так, — твёрдо заявила она на первом жее собрании. — С сегодняшнего дня в левом крыле устраиваем карантинный изолятор. Всех детей с чесоткой и вшами переводим туда до полного выздоровления. Постельное бельё — кипятить. Одежду — прожаривать. Помещения ежедневно дезинфицировать.

Заведующая детдомом Белла Михайловна и местный завхоз хозяйничали так, что у меня, закупщика, повидавшего всякое, глаза на лоб лезли. Детский дом снабжался по первой категории. Государство присылало сюда добротные ткани, обувь, одежду и другие дефицитные вещи. А сироты при этом продолжали ходить в рванье.

Белла Михайловна каким-то образом обменивала дорогое фабричное сукно на дешёвую ткань, а разница бесследно исчезала. Куда именно — догадаться было нетрудно.

Мама и тут проявила характер, буквально зубами выцарапала несколько рулонов отличной тёмно-синей шерстяной ткани.

— Белла Михайловна, — ледяным тоном сказала она, войдя на склад и уперев руки в бока. — Это сукно пойдёт на детей. И не дай вам бог списать хоть один рулон как испорченный. Я лично проверю каждый метр.

Школьной формы в сорок пятом году ещё не существовало, и мать придумала замечательный выход. Вместе с бабой Лизой они ночами напролёт кроили и шили всем детдомовцам одинаковые аккуратные матроски с белыми воротничками.

Для оборванных сирот эти матроски стали настоящим праздником.

Нас в этих матросках даже возили в райцентр — приветствовать участников районной учительской конференции. Мама несколько вечеров подряд репетировала с нами. Мы хором читали стихи о Родине и Победе, а потом дружно спели «Катюшу». Чтобы поддержать мать в её начинании, я поскрипел мозгами и сочинил простенькие стихи, которые и прочитал на этой конференции:

Ещё недавно были мы

Без книжек и без парты.

Нас по дорогам всей войны

Носили злые карты.

Теперь звонок зовёт в класс,

И мел скрипит по доске.

Мы будем хорошо учиться —

Назло войне и тоске.

Спасибо тем учителям,

Что нас встречают снова.

Пускай растёт по букве в день

Большая жизнь из слова.

На сцене мы стояли чистенькие, одинаковые, в новых тёмно-синих матросках с белыми воротничками. В зале сидели усталые, измученные войной учителя. Они смотрели на нас с улыбками. Когда мы закончили выступление, зал долго аплодировал. Многие женщины украдкой вытирали глаза.

Мама очень гордилась тем, как мы себя показали, только Беллу Михайловну успехи детей, казалось, совсем не волновали.

Постепенно в детдоме заработал совет, и в спальнях наконец-то появился относительный порядок. Однако тяжелее всего было переломить ситуацию в столовой. Местный повар и завхоз вообще не утруждали себя культурой быта. Схема раздачи была дикой: ребёнку в единственную алюминиевую тарелку сначала наливали горячий борщ. Когда он его съедал, в ту же жирную миску клали варёную картофелину с солёной селёдкой. А потом туда же наливали сладкий чай.

Смотреть на это было невыносимо. Мама с первого дня пыталась изменить заведённый порядок, но повар только ухмылялся, а завхоз отмахивался:

— Нина Матвеевна, у нас двести детей и полтора десятка целых кружек на складе! Скажите спасибо, что вообще сытые ходят. Война только кончилась, не до этикетов ваших.

Однажды мама не выдержала и обратилась прямо к заведующей:

— Белла Михайловна, вы же еврейка… Вы лучше многих знаете, что такое чужое горе. Неужели вам этих ребятишек совсем не жалко?

Белла Михайловна молча посмотрела на неё, развернулась и вышла из столовой.

И они бы продолжали гнуть свою линию, если бы не один случай.

В тот день я стоял у раздачи и брезгливо смотрел, как в мою миску, где ещё плавал жир от селёдки и прилипла рыбья чешуя, повар равнодушно плеснул из черпака жидкий чай с сахарином. Мой желудок буквально скрутило от тошноты.

— Вы что творите? — не выдержал я, обернувшись к маме, стоявшей рядом. — Мам, посмотри… Это же помои! Мы же люди, а не скотина. Неужели нельзя найти хоть какие-нибудь жестянки, чтобы чай наливать отдельно?

Мой звонкий детский крик разнёсся по всей притихшей столовой. Двести пар глаз одновременно повернулись сначала ко мне, потом к маме. Она посмотрела на мою тарелку, где поверх чайной плёнки плавала рыбья чешуя, потом перевела взгляд на повара. И я вдруг понял: ещё секунда — и мама полезет в драку.

Но вместо этого она стремительно развернулась и почти бегом направилась на кухню, с таким грохотом распахнув дверь, что вздрогнули даже мы в столовой. Завхоз, сидевший за столом и лениво перебиравший накладные, вскочил от неожиданности.

— Вы у меня сейчас сами этот чай пить будете! Из этой же миски, после селёдки! — голос мамы был слышен, наверное, во всём детском доме. — С сегодняшнего дня посуда моется после каждого блюда! Нет кружек? Паша!

Брат, стоявший в дверях, сразу шагнул вперёд.

— Паша! Завтра же бери ребят. Переройте нашу помойку, сходите на сельскую свалку. Все жестяные банки — сюда. Обжечь, отмыть, загнуть края. Чтобы к вечеру у каждого ребёнка была своя кружка! А вы, — она повернулась к побледневшему завхозу, — попробуйте только ещё раз налить чай в грязную миску. Я до облОНО дойду. За такое ответите!

В столовой стояла тишина. Дети замерли, забыв про еду. Никто из них ранее не видел, чтобы кто-то из взрослых так разговаривал с заведующей и завхозом.

На следующий день Пашка с ребятами притащили несколько мешков жестяных банок. Большинство нашли на детдомовской помойке, остальные — на сельской свалке. Банки обожгли, очистили от ржавчины и копоти, загнули острые края, приделали проволочные ручки. Получились пусть неказистые, но вполне удобные кружки.

Повар же стал отправлять тарелки на мойку, а уже потом разливать чай. Казалось бы, мелочь. Но для двух сотен ребятишек это был первый признак того, что здесь начинают жить по-человечески.

Глава 12

Посуду для чая мама успела зубами выцарапать на складах райцентра ещё в первый месяц, но за всё остальное ей приходилось драться ежедневно. Характер у неё был настоящий, комсомольский, из тех первых призывов тридцатых годов, которые не ломались ни перед какими трудностями.

— Нина Матвеевна, да угомонитесь вы, — устало ворчал завхоз. — Война только кончилась. И так сойдёт.

— Не сойдёт, — спокойно отвечала мама. — Для детей никогда не должно быть «и так сойдёт».

Она успевала всё: сама стригла завшивленную детвору, лечила им ссадины, готовила школьную самодеятельность. По вечерам мама по очереди ходила по огромным спальням и рассказывала сказки на ночь.

— Нина Матвеевна, а сегодня про Ивана-царевича!

— Нет, про Конька-Горбунка!