Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 157

– Так что никто здесь не ждёт твоей бумажки, – подытожил Пал Палыч. – Документы идут своим чередом, а нам полимер нужен сейчас.

Он затушил окурок в массивной чугунной пепельнице и посмотрел на меня с усмешкой.

– Пошли в цех, товарищ главный разработчик без диплома и свидетельства. Савельев должен был закончить сушку.

Готовые лотки с гелем мы осмотрели вместе. После сушки влажный гидрогель превратился в лёгкую ломкую крошку. Цвет получился не идеально белым, а слегка кремоватым. Я взял небольшую щепотку и бросил в стакан с водой.

Сухие крупинки почти сразу начали разбухать, постепенно забирая воду. Масса становилась всё более объёмной, а свободной воды на дне оставалось всё меньше. Получилось идеально!

– Эк… – крякнул директор. Радости на его лице уже не было. – Сварить‑то мы сварили, Жериков. Молодцы. Савельеву и рабочим премию выпишу. А дальше что? Как мы это до Целины повезём?

Тут и до меня дошёл весь масштаб проблемы! В моей прошлой жизни сухой полимер фасовали в плотные полиэтиленовые мешки, герметично закрывали – и можно было хоть через полстраны везти. Здесь с тарой было гораздо сложнее: подходящей плёнки и промышленной упаковки в нужном количестве просто так не достать.

– Министерство выделило под это дело обычные рогожные и брезентовые кули, – продолжил директор, пнув стоящий в углу пустой мешок. – Но твой чертов порошок, пока в эшелоне через пол‑страны едет, влагу наберёт. Туман, дожди, ночная роса, да просто сырой воздух. И приедут в Актюбинск не мешки с сухим продуктом, а здоровенные комья разбухшего полимера. Потом действительно ломами из вагонов вырубать придётся. Есть идеи, изобретатель?

Я лихорадочно соображал. Обычная бумага промокнет. Брезент сам по себе от воды не спасёт. Нужна многослойная тара с водостойким барьером. В пятьдесят пятом году выбор материалов был совсем не тот, к которому я привык в прошлой жизни. Но здесь, в Грозном, под рукой имелось то, чего не было у большинства заводов, – нефть и продукты её переработки.

– Пал Палыч, а во что у вас упаковывают химикаты, которым влага противопоказана?

– В крафт‑мешки, – удивлённо ответил он. – Четырёхслойная бумага повышенной прочности. Но она от прямого дождя все равно размокнет.

– А если сделать мешок пятислойным, и один из внутренних слоёв пропитать лёгким нефтяным гудроном или битумом? Получится битумированная бумага. Она воду не пропускает вообще, а стоит копейки, у вас этого гудрона на НПЗ за забором – залейся! Делаем внутренний слой гудронированным, а внешние – обычный суровый крафт. Мешки зашивать наглухо машинным способом, а шов промазывать мастикой.

Директор и Савельев переглянулись. В глазах Пал Палыча снова загорелся тот самый азартный огонек крупного советского хозяйственника.

– Битумированный крафт… – медленно повторил директор. – Спец‑тара. Хм. На бумажной фабрике в Астрахани у меня кум директором, рулоны крафта мы у него перехватим. А гудрон наш, грозненский. Савельев! Бери Жерикова, дуйте в лабораторию ПТО. Надо составить рецептуру пропитки, чтобы бумага на жаре не слипалась, а на кочках в эшелоне не трескалась.

Директор повернулся ко мне и оскалился:

– Ну что, Валентин Георгиевич. Хотел первого сентября в институт вернуться? Придётся тебе в КИПП телеграмму отбить. Оформим тебе министерское продление командировки. Пока мы эту тару не испытаем, пока первые десять эшелонов в Актюбинск не уйдут – я тебя отсюда не выпущу. Будешь ставить промежуточные опыты: проверим гель на слеживаемость, проверим разные фракции. Поздравляю с началом трудовой деятельности, товарищ Жериков!

Три недели пролетели быстро. Из технологического цеха я практически не вылезал, буквально переселившись в заводскую лабораторию.

Мы сидели в кабинете Савельева. Сам Семён Игнатьевич лениво щёлкал костяшками массивных деревянных счёт. Рядом хмуро листал производственные журналы Аркадий Васильевич, главный технолог.

– Так, давайте сводить баланс, – Савельев посмотрел на меня. – С учётом новой схемы очистки воды и бесперебойной подачи сырья наш третий цех за три недели выдал рекордные триста тонн сухого гидрогеля. Пятислойные мешки с влагостойкой прослойкой держат мёртво, влага внутрь не идёт. Первый эшелон уже разгружают в Актюбинской области.

– Триста тонн за три недели – это подвиг для нашего завода, – Аркадий Васильевич устало потёр переносицу. – Но давайте снимем розовые очки, товарищи. Нам сверху спустили директиву – обеспечить Целину. А что такое Целина? Это десятки миллионов гектаров! Савельев, посчитай норму внесения. Если полимер действительно должен заметно помогать удерживать влагу в сухой степи, расход даже в несколько килограммов на гектар уже даст огромные объёмы. Триста тонн – это всего на десятки тысяч гектаров. Капля в море! Тьфу! Да там тракторные бригады за один день больше распахивают. Чтобы закрыть хотя бы одну область, наш завод должен работать десятилетиями без перерыва.

Я же смотрел на разложенные на столе калькуляции себестоимости. Цифры выглядели безжалостно.

– Дело даже не в объёмах, Аркадий Васильевич, – ткнул я в отчёт. – Посмотрите на цену. Себестоимость одной тонны нашего гидрогеля с учётом специальной тары выходит золотой. На Целине выращивают пшеницу. Дешёвое, массовое зерно. Если мы заложим стоимость нашего полимера в гектар целинной пашни, то даже при заметной прибавке к урожаю экономика может просто не сойтись. Плановое ведомство в Москве через год опомнится, посчитает затраты и решит, что овчинка выделки не стоит. А вместе с ней прикроют и производство.

Савельев нахмурился.

– И что ты предлагаешь, Георгиевич? Сказать Хрущёву, что его затея – пустышка? Нас за такие разговоры… сам понимаешь.

Отвечать я не спешил. В памяти всплыли картины из моей прошлой реальности, из двадцать первого века. Там гидрогель никто не сыпал миллионами тонн на поля – это действительно было бы безумно дорого.

– Сказать нужно другое, – наконец произнёс я. – Наш полимер может оказаться очень полезным, но использовать его на бескрайних полях под хлеб – это как микроскопом гвозди забивать. Гидрогель нужно перенаправить туда, где его применение действительно может окупиться. На дорогие, высокодоходные культуры: сады, виноградники, хлопчатник в Средней Азии. Там каждый центнер на счету, а полив стоит огромных денег.

Савельев с технологом не перебивали, продолжая слушать.

– Для самой Целины у нашего геля должна быть другая, куда более важная миссия. Семён Игнатьевич, вы же сводки из Казахстана читаете? Какая там сейчас главная беда, кроме засухи? Ветра! Ветер гуляет по степи, поднимает тучи пыли и сносит верхний, плодородный слой почвы. Эрозия! А почему? Да потому что деревьев нет на тысячи километров. Сталинский план преобразования природы с его лесополосами до многих целинных районов ещё просто не дошёл. Степь без защиты – беда для урожая.

Я сделал паузу и продолжил:

– Вот здесь гидрогель может пригодиться совсем по‑другому. Не сыпать его тоннами на всё поле, а использовать там, где он поможет лесополосам прижиться. Молодому саженцу в первые годы нужна вода, а в сухой степи именно с водой главная проблема. Если полимер сможет удержать влагу возле корней и пережить хотя бы несколько засушливых периодов, мы получим не просто удобную технологическую игрушку, а способ ускорить создание защитных полос. А уже лесополосы будут работать на миллионах гектаров.

– И как тут поможет твой гель? – заинтересовался Аркадий Васильевич.

– Напрямую! Посадить лесополосу в сухой казахской степи – адский труд, приживаемость саженцев там от силы десять‑пятнадцать процентов. Они засыхают раньше, чем успевают пустить корни. Но если при высадке под корень каждого саженца закладывать всего по двести граммов нашего гидрогеля, смешанного с калийными удобрениями, шансы на приживаемость резко вырастут. Дерево легче перенесёт засуху и летний зной. Мы сможем за несколько лет вырастить мощные лесополосы, которые остановят суховеи, будут задерживать снег на полях и спасут Целину от превращения в пустыню. В моём… в общем, есть такой мировой опыт озеленения пустынь! Зелёный щит для степи – вот куда надо бить. На это Минфин деньги даст, потому что лесополоса сажается один раз на сто лет, а поле пашется каждый год.