Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 144

Окна моей комнаты выходили на владения Дарьи Кузьминичны, так что ворота с калиткой я видеть не мог. Пока сунул ноги в галоши, пока вышел на крыльцо… Оказалось, калитка уже открыта, а посреди двора стоит парень в шинели, с фибровым чемоданом и гитарой в руках.

– Батюшки! Боренька из армии вернулся! – запричитала бабушка, которая тоже услышала стук и выбежала вслед за мной.

Я и сам не верил собственным глазам.

– Борька! Да ты как⁈ Сбежал, что ли? – я кинулся обнимать друга.

– Если бы, – сиял он улыбкой. – Сокращают армию‑то. Под указ я попал, Валька! Дембель!

Наши крики и шум не остались незамеченными. Тут уже и Васька высунулся из своей половины, и мама подоспела, и даже Дарья Кузьминична, взобравшись на какую‑то приступочку, любопытно выглянула с той стороны забора.

Борьку обступили со всех сторон, засыпали вопросами и наконец потащили в дом. Вначале в мою комнату. В его собственной пока обитала Васькина мать. Мы, конечно, предупреждали её, что жильё придётся освободить, когда вернётся Борис, но, правда, никто не ждал Белова на полгода раньше срока.

Бабушка сразу кинулась на кухню собирать на стол – дембеля надо было срочно кормить. Расспросы продолжились уже в доме. И, конечно, разговор не мог не затронуть тяжёлую тему – смерть Бориной матери, которая случилась, пока он служил.

Далее стали обсуждать планы Белова и выспрашивать о службе. Его гитара пережила немало приключений, но всё‑таки вернулась с ним на гражданку. Друг увлечённо поведал о том, сколько армейских и походных песен было на ней спето за это время.

Позже со второй смены вернулась тётя Маша, и снова началась суматоха. Я сразу заметил, что мать Василия не очень‑то довольна необходимостью освобождать тёплую и уютную комнату, к которой она уже успела привыкнуть. Тётя Маша даже попыталась заикнуться, что Боря до своего отъезда в институт вполне мог бы пожить в моей комнате. Но подобные разговоры вызвали искреннее недоумение со стороны моей мамы.

Мы ведь пустили их с Василием к себе совершенно бескорыстно, когда обстановка на Дубинке стала слишком опасной из‑за тех амнистированных зэков. Оплату с них никто не брал. Татариновы даже на дрова не тратились, по той простой причине, что стена маленькой комнаты, где ночевала тётя Маша, отапливалась за счёт кухонной печки, а жильё Василия обогревала голландка из большой комнаты. При этом мои мама и бабушка ютились вдвоём, а тётя Маша и Василий имели по личной комнате. Не жирно ли для тех, кто даже не считался официальным квартирантом?

Василий, слава богу, не промолчал и жёстко осадил свою мать. Тётя Маша тут же смертельно обиделась. И начала высказывать уже бабушке, которая, по мнению женщины, слишком много времени проводит на кухне, постоянно там вертится, и тёте Маше нет места ни постирать, ни приготовить. Ну, типичные такие претензии жителя коммунальной квартиры. Баба Лиза тоже молчать, в свою очередь, не стала и напомнила, что, когда Татаринова имеет доступ ко всем этим благам, почему‑то пользуется нашим керогазом, а не своим. Да и зимой готовит на нашей печке, не покупая ни дров, ни угля.

Тётя Маша повысила голос, Василий снова вмешался, и для него всё озвученное стало сюрпризом. В ответ получил уже от матери, что он ей ни копейки с заработков не отдал. Васька напомнил, что вообще‑то последние два года вещами сам себя обеспечивает и денег на обувь у неё не просил.

В результате тётя Маша, разрыдавшись, заявила, что раз собственный сын против неё, то пусть он сам тут и живёт, а она возвращается на Дубинку! Благо на днях Ваське как раз исполнилось восемнадцать лет – по советским меркам парень стал совершеннолетним, можно и в свободное плавание отпускать.

Борис стоял посередине этого скандала совершенно оторопевший, но моя мама, приобняв его за плечи, увела успокаивать. Он‑то был прописан в доме. И его мы упоминали, когда писали заявление в Отдел коммунального хозяйства: «Просим утвердить произведенную перестройку разрушающейся деревянной веранды в жилое помещение из кирпича ввиду семейных обстоятельств» .

Тётя Маша демонстративно стала собираться и греметь посудой на кухне. Вещей у Татариновых было не так много, поэтому много времени это не заняло.

Я надеялся, что утром она успокоится. Но нет. Как говорится, нашла коса на камень. К тому же это был выходной день, и мы могли помочь с переездом. Василий с самого утра молчал, но дело делал споро. Железные кровати быстро разобрали, а тяжёлый комод освободили от ящиков, чтобы не надрывать спины.

Искать дядю Гришу я не стал, прямо у Сенного рынка перехватил какого‑то дедка на телеге. За четвертную и обещание выставить чекушку местной горькой старик согласился довезти пожитки тёти Маши до самой Дубинки. Мы погрузили комод, связали матрасы бечёвкой и, устроив тётю Машу рядом с извозчиком, двинулись следом по весенней краснодарской слякоти.

Тётя Маша всю дорогу сидела, поджав губы, и демонстративно смотрела в сторону, всем своим видом показывая, как мы неправы. Василий шёл рядом с телегой, упрямо глядя под ноги и стараясь не встречаться со мной глазами. Ему по‑прежнему было дико стыдно.

К моему удивлению, в хату Татариновых никто не влез, не взломал замок. А судя по отсутствию пыли, тётя Маша сюда наведывалась. Уж не знаю с какими целями. Замок даже на сарае оказался целым, и, между прочим, когда Васька открыл его, чтобы проверить сарай, выяснилось, что тот наполовину заполнен дровами.

Тётя Маша тут же раскричалась на Ваську, заявляя, что это уже не его владения и нечего свой нос совать.

Борьке Белову тоже было жутко неудобно за всю эту внезапно возникшую из‑за него ситуацию. Гордый Татаринов всё же порывался уйти вместе с матерью, мол, уговорит, помирится, но я его никуда не пустил. Денег у парня не было ни копейки, а отпускать друга обратно на криминальную Дубинку, я не собирался. В конце концов, я чувствовал за него ответственность.

Деньги у меня, в отличие от Васьки, имелись. Я затащил его в угол прихожей и сунул ему в карман тысячу рублей. Сказал, что даю в долг, отдаст, когда на ноги встанет. Василий пытался заикаться, что найдёт какую‑нибудь подработку, но я снова отрезал, не поскупившись на подзатыльники. Нам оставалось всего ничего до выпуска из техникума. Махать лопатой он всегда успеет, а диплом химика‑технолога на дороге не валяется.

– Какая ещё подработка, Вася? – шипел я. – Слушай меня сюда и не дури. До выпуска осталось всего ничего.

Васька хмуро зыркнул на меня исподлобья.

– Мы с Максимом Сергеевичем твой вопрос ещё на прошлой неделе закрыли. Директор лично звонил в управление ЗИПа. Им в центральную заводскую лабораторию и в гальванику технологи нужны позарез – они сейчас на новые тропические лаки и травление плат переходят. Так что пойдёшь ты на ЗИП. Завод союзного подчинения, чистая оборонка, министерская бронь от военкомата у тебя в кармане с первого дня работы.

Васька удивлённо моргнул, приоткрыв рот, а я продолжил:

– Далее, как и планировали, поступаешь на вечернее отделение КИППа, на технологический. Максим Сергеевич направление подпишет. Будешь днём на заводе платы травить, а по вечерам – гранит науки грызть. А ЗИП тебе ещё и оплачиваемый отпуск на время сессий давать обязан по закону. И вышку получишь, и стаж оборонный наработаешь. Так что садись за учебники. Усёк?

Василий удивлённо перевёл взгляд с кармана, где лежала тысяча, на меня. В его глазах впервые за весь этот тяжёлый день промелькнуло что‑то похожее на искреннюю, пацанскую благодарность.

С мамой и бабушкой проблему питания Васьки я тоже решил. Договорился, что, как только он начнёт работать, будет отдавать часть зарплаты бабе Лизе на еду.

Слава богу, с одним другом вопрос закрыл, оставался Борис. С ним у нас одна большая и секретная проблема, закопанная в углу огорода. Два с половиной года назад мы зарыли там в стеклянных банках долю Белова от того полицая, которого сдали милиции. Семьдесят тысяч рублей дожидаются его. И как их теперь извлечь?