Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 120

– А по деньгам как, Борис Николаевич? – подал голос практичный Михалыч. – Парню‑то за вредность и за ум полагается.

– Выпишем, – заверил главный технолог, ставя подпись. – По инструкции БРИЗа за внедрение предложения с годовой экономией по материалам и трудозатратам… Думаю, на первый случай рублей триста пятьдесят премии мы тебе, Жериков, согласуем сразу после утверждения акта испытаний. Иди, оформляй протокол. И чтоб язык за зубами держал. ОД‑1 – и точка.

Из кабинета технолога я выходил, едва сдерживая победную улыбку. Триста пятьдесят рублей! Наконец‑то куплю себе часы! Деньги у меня есть, но легально их использовать я не мог, а тут так подфартило. Но главное, что меня запомнят на заводе, и это может пригодиться в будущем.

Официальный приказ по заводу о внедрении рацпредложения «ОД‑1» вышел в конце июля, аккурат к финалу моей обязательной производственной практики. Как и обещал Борис Николаевич, мне выписали триста пятьдесят рублей премии – для первокурсника техникума деньги немыслимые, хотя на фоне запрятанных на моём чердаке двадцати тысяч они, конечно, выглядели скромно. Главное же я получил то, ради чего шёл на риск с сахаром, – безупречную репутацию в глазах заводской элиты.

В последний день практики Михалыч, пряча довольную улыбку в усы, велел мне сдать брезентовый фартук и деревянные кандалы‑сабо.

– Шагай на второй этаж, Менделеев, – сообщил он, крепко пожимая мне руку на прощание. – Главный вызвать велел.

В кабинете главного технолога Бориса Николаевича было по‑прежнему тихо, прохладно и пахло хорошим табаком. Сам хозяин кабинета сидел, зарывшись в ворох каких‑то графиков, но, увидев меня, сразу отложил ручку и указал на стул напротив.

– Присаживайся, Жериков. С окончанием практики тебя. Слышал, премию ты уже получил?

– Так точно, Борис Николаевич. Спасибо вам за содействие, – вежливо ответил я.

– Заслуженно, – отмахнулся технолог. – Твоя «ОД‑1» за две недели снизила процент брака по нашему цеху почти до нуля. Полировщицы, конечно, ворчат – у них расценки из‑за этого поплыли, зато план по готовым корпусам мы закрыли досрочно. Но я тебя вот зачем позвал… Мне Михалыч доложил, что у вас в техникуме весь август – каникулы. Верно?

– Верно. До первого сентября свободны, – подтвердил я.

– В гальванике тебе делать больше нечего. Свою норму ты руками отработал, да и гробить парню в семнадцать лет лёгкие в кислотном чаду – преступление перед советской наукой. Короче говоря, Жериков. Я переговорил с директором твоего техникума, Максимом Сергеевичем. Мы приняли решение: на август оформить тебя временно в штат Центральной заводской лаборатории. Техником‑исследователем. Как комсомольца и автора утверждённого рацпредложения. Согласен?

У меня внутри аж подпрыгнуло от удачи. Естественно, я был согласен! Белый халат, чистые руки и, главное, свободный, легитимный доступ ко всем закрытым химическим складам завода и спецбиблиотеке. Идеальное прикрытие для попаданца, какое только можно создать в пятьдесят третьем году.

– Это большая честь для меня, Борис Николаевич. Я готов, – ответил я.

– Вот и отлично, – технолог вытащил из папки плотный лист бумаги. – Задание на август у тебя будет головоломное. Мы сейчас готовимся к запуску новой линейки приборов для Минэнерго. Там требования к изоляции корпусов жёсткие, обычный бакелит не держит дугу. Нам нужен новый пресс‑материал на основе фенолформальдегидных смол, но с особым минеральным наполнителем. В Москве рецептуру дали, а на практике у нас плиты при прессовании трескаются. Капризный состав.

Он пододвинул лист ко мне.

– Твоя задача на этот месяц – засесть в ЦЗЛ. Провести серию лабораторных варок смолы с разным процентным соотношением наполнителей, определить критическую точку вязкости и составить для технологов точную режимную карту. Конечно, ты не один будешь работать, а под руководством начальника лаборатории, Зинаиды Петровны.

Борис Николаевич поднялся, давая понять, что разговор окончен, и протянул мне руку:

– Оформляйся в кадрах, получай белый халат и с понедельника приступай. Покажи, на что способен.

*В. И. Ленин ещё в 1919 году  особым декретом, чтобы поддержать голодающих рабочих Путиловского завода, дышавших ядовитыми газами, распорядился давать «спецжиры» и молоко. В сталинском СССР и в 1953 году эта система работала как часы, молоко обязательно выдавали.

Глава 5

Центральная заводская лаборатория ЗИПа – это был совершенно иной мир. После грохочущего, закопчённого гальванического цеха, где рабочие общались исключительно матом сквозь рёв прессов, ЦЗЛ казалась тихой обителью. Тут ходили в накрахмаленных белых халатах, говорили вполголоса.

Мой новенький халат топорщился и пах складом. Я поправил воротник, зажал под мышкой выданную Борисом Николаевичем папку с техзаданием и постучал в дверь кабинета начальника лаборатории.

– Войдите, – донёсся изнутри голос.

За столом, заваленным лабораторными журналами, сидела Зинаида Петровна, мой непосредственный начальник на ближайший месяц. На лацкане её халата поблёскивал орден «Знак Почёта». О крутом нраве этой дамы на ЗИПе ходили легенды. Говорили, что Зинаида Петровна не боялась спорить даже с директором завода.

– Автор «ОД‑1». Наш новоявленный вундеркинд из техникума, который решил, что умнее целого отдела главного технолога, – ответила на моё представление Зинаида Петровна.

В голосе не было и намёка на доброжелательность. Скорее, там сквозило глубокое профессиональное недоверие к выскочке‑первокурснику. В 1953 году академическая иерархия была серьёзной, к молодым специалистам без имени и положения относились с пренебрежением.

Честно говоря, если бы не мой прошлый жизненный опыт, я бы наверное растерялся от такого приёма. И пусть, в будущих девяностых, у меня была лишь полукустарная практика, без теоретического понимания химических процессов. Зато здесь, в техникуме, я времени зря не терял. Весь этот учебный год в техникуме я потратил с пользой, изучая всё доступное для учащегося техникума по химии.

Только комсомольские обязанности помешали мне ещё больше материала освоить. Но и так я достаточно много проштудировал монографий, перелопатил горы журналов и все доступные переводы немецких и американских технологических рефератов, которые хлынули в СССР после войны. Мой гаражный опыт из девяностых наложился на фундаментальную базу сталинского техникума. Уровень знаний у меня сейчас был повыше, чем у некоторых выпускников институтов. И я был готов это доказать.

– Слушай меня внимательно, Жериков, – тем временем поднялась со стула моя начальница. – Борис Николаевич от твоей сахарной добавки в восторге, план они закрыли. Но здесь тебе не гальваника. Там ты мог плеснуть ведро раствора на глаз, и Михалыч бы тебя похвалил. Здесь – точная наука. Ошибка в третьем знаке после запятой на аналитических весах – и вся партия фенольной смолы идёт в брак. Ты понимаешь, что такое фенолформальдегид? Это яд, летучее сырьё. Чуть передержишь температуру варки – смола «сшивается» в монолит прямо в реакторе, и мы три дня будем вырубать его ломами. Ты готов нести за это личную ответственность?

– Готов, Зинаида Петровна, – заверил я. – Теорию поликонденсации я знаю. Режимные карты Бориса Николаевича изучил.

В ответ женщина лишь хмыкнула, явно не поверив семнадцатилетнему мальчишке.

– Ладно, теоретик. Слова я проверю делом. Твой стол номер четыре, у окна. Вот тебе журналы предыдущих варок смолы К‑18–2. Там видно, что при введении асбестового наполнителя вязкость скачет, как сумасшедшая. Твоя задача на первую неделю – провести двенадцать пробных микроварок в фарфоровых стаканах. Найдёшь оптимум – допущу к полупромышленной установке. Ошибёшься – вылетишь с завода, и никакой главный технолог тебе не поможет. Вопросы есть?