Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 12

В дверях, тяжело дыша прямо на дорожном чемодане сидела мама Нина. Она плакала и просто не могла встать от пережитого напряжения.

Как⁈

Как она умудрилась пробраться в Харьков? Город ведь закрыли наглухо, поезда шли только на восток, никого чужого со стороны Кавказа в прифронтовую зону и близко не пускали! Но она прорвалась. В ту же ночь, наплевав на наши уговоры, мама Нина утащила меня в сырой подвал под непрекращающийся вой сирен.

Я привычно уснул, уже не обращая внимания на подрагивание земли и далекие звуки взрывов. Женщины же в эту ночь не спали, а собирались в дорогу. Из старой бордовой скатерти с тяжёлыми кистями баба Лиза пошила заплечный мешок и для матери. Утром мама даже покрасовалась в нем перед зеркалом. Нагрузили его прилично, не знаю, сколько килограммов в итоге получилось, но все мои заветные запасы сгущёнки и тушёнки этот импровизированный рюкзак вместил полностью.

Пока мать где-то бегала по инстанциям, бабушка при помощи Павла снова перепаковала тюки, с горьким сожалением выкинув свои тяжёлые чугунные формы для выпекания пирожных и тортов — память о былой мирной жизни. Погладила пушистый мех каракулевого пальто и, вздохнув, тоже оставила его висеть в шкафу. Зато свою зимнюю шапку-кубанку решительно запихнула в чемодан Нины.

Мама приехала из Махачкалы почти без вещей, и бабушка вовсю этим воспользовалась, доверху забив её чемодан полотенцами, чистым постельным бельём и какими-то необходимыми в хозяйстве женскими вещами. Что-то ещё переиначить в тюках баба Лиза больше не успела. В дом влетела взмыленная, запыхавшаяся мать и с порога крикнула, что медлить нельзя — мы срочно грузимся на подводу и едем на вокзал.

Уж не знаю, каких титанических усилий и скольких седых волос ей это стоило. Мама где-то раздобыла деревянную подводу с лошадью. Наспех швырнула туда наши пожитки и возница погнал лошадь в сторону вокзала. Мать же каждую минуту поглядывала на часы, боясь опоздать к эшелону.

Лошадь шла медленно, телега отчаянно скрипела, а время утекало сквозь пальцы. И тут со стороны Корсиковской улицы показался армейский грузовик. В кузове сидели советские солдаты, а в кабине мелькнула фуражка лейтенанта.

Мама Нина сорвалась с подводы как безумная, выскочив прямо наперерез машине и раскинув руки. Грузовик резко затормозил.

— Помогите, ребята! — закричала она, заглядывая в открывшееся окно кабины. — Я жена командира, везу детей!

Какая жена командира? Мой дядя Шура — монтажник на заводе, а отец… отца у Валентина давно не было. Святая ложь во имя спасения, бьющая по чувствам молодых бойцов. И это сработало. Нас подхватили, в мгновение ока закинули наши тюки в кузов к парням. Меня с бабой Лизой усадили в тесную кабину к лейтенанту — и уже через пять минут машина затормозила у перрона.

Лейтенант сам пошёл в забитую людьми воинскую кассу, куда гражданских не подпускали на пушечный выстрел, и лично выправил нам посадочные документы.

Поезд подошёл к перрону уже глубокой ночью. Вокзал был погружён в глухую светомаскировку, фонари не горели, и огромная толпа у путей колыхалась в темноте, как сплошное чёрное море. Посадка оказалась страшной.

Ранее я слышал, что из харьковских тюрем спешно выпустили заключённых, которых не успевали этапировать на восток. И этот уголовный элемент теперь шнырял по вокзалу, пользуясь паникой и полнейшей темнотой. Профессиональное ворьё работало нагло и жестоко.

Они выследили нас почти сразу, ещё на подступах к путям. Один из уркаганов, тенью промелькнувший в толпе, резко вырвал из рук бабы Лизы тот самый материн чемодан. Бабушка даже вскрикнуть не успела — фигура мародёра мгновенно растворилась в чёрной массе людей. Самое ужасное, что в этом чемодане лежали не просто вещи — там был материнский диплом об окончании института и документы на мою пенсию по потере кормильца за отца. Но бежать за вором в этой каше было чистым самоубийством.

Нас несло человеческой лавиной прямо к прибывающему составу. Толпа буквально обезумела. Люди хлынули вперёд, штурмуя узкие двери вагонов и сминая слабых. Мама крепко прижимала меня одной рукой к груди, второй удерживая тюк с вещами. В этой дикой давке нас с ней едва не столкнули с края платформы прямо под колёса маневрирующего поезда.

Ещё секунда — и нас бы просто затянуло под вагон.

Каким-то чудом мы все-таки прорвались внутрь обычного плацкарта, не потеряв больше ничего из своих вещей. Там, где до войны ехали пятьдесят человек, теперь набилось под сотню. Люди сидели вповалку в проходах прямо на узлах, забирались на самые верхние багажные полки. Мы всем семейством устроились на боковушке, разместив и себя и вещи.

Зато два места в купе рядом с нами вольготно занял холёный, плотный мужчина лет сорока в хорошем суконном френче. Всю верхнюю и часть нижней полки они с женой заставили добротными кожаными баулами. Как только допёрли? Реально, у них столько рук не имелось, чтобы втащить тот багаж.

Присмотревшись внимательнее, я заметил ремни на саквояже. Похоже, что часть вещей они навесили на себя и смогли протащить в вагон.

Пока весь вагон задыхался от жары и паниковал, этот деятель, вальяжно обмахиваясь газетой, громогласно вещал на весь отсек:

— Воювати у нас є кому! Червона Армія міцна, товариші! А я — цінний фахівець Наркомату, у мене броня! Мій прямий обов’язок перед державою — берегти кадри і супроводити дружину в безпечне тилове місце!*

Я еле сдержался от высказывания в его адрес. Да и не думаю, что его впечатлит отповедь пятилетнего пацана. Мать лишь брезгливо покосилась на чиновника, сжав зубы. Спорить с «ценным кадром» ни у кого не было сил.

До Ростова-на-Дону мы плелись мучительные четыре дня вместо положенных двенадцати часов. Поезд постоянно замирал на глухих полустанках, пропуская идущие на фронт воинские эшелоны. И почти весь этот бесконечный путь нас сопровождал немецкий самолёт. Иногда их было несколько. Двухвостая «Рама» — фашистский разведчик — кружила над нашим составом так низко, что можно разглядеть кресты на крыльях.

После прилёта разведчика поезд замирал посреди чистого поля, машинист гасил топку, а люди в панике высыпали из вагонов, ложась ничком в сухую придорожную траву и молясь, чтобы вслед за этим самолётом не прилетели бомбардировщики. В такие минуты наш толстый чиновник вылетал из тамбура первым, напрочь забыв про свою «ценную» супругу.

На второй день чиновнику не повезло. Поезд снова попал под внимание немецких самолётов. С неба с воем посыпались бомбы, земля вокруг насыпи заходила ходуном. Клянусь, никогда в жизни — ни в прошлой, ни в этой — мне не было так страшно!

Машинист в этой ситуации видел одно решение: увести состав как можно быстрее и дальше из зоны прицельного бомбометания. Старенький паровоз серии «Су» выдал всё, на что был способен. Поезд разогнался так, что колёса бешено застучали, а нас всех стало немилосердно мотылять по вагону.

И вдруг — удар, резкое торможение, оглушительный скрип разлетающихся тормозных колодок и металлический грохот.

Народ лежал вповалку где кто мог, цепляясь за ножки сидений, но нас всё равно закружило и швырнуло друг на друга. Чиновник из-за своих громоздких баулов, толком спрятаться не успел. Не то так совпало, не то судьба распорядилась подобным образом, чтобы наказать шкурника, но длинный, острый осколок выбитого взрывной волной оконного стекла угодил ему точно в висок.

Никто сразу и не заметил его смерть — не до того всем было. К тому же не один он пострадал. Прямо напротив моего лица замер дедок из соседней секции. Я сначала и не понял, почему он скалится своими редкими жёлтыми зубами так странно. Понадобилось несколько минут, чтобы сообразить: дед мёртв. Может, ударился головой о деревянный угол полки при толчке, может, слабое сердце не выдержало стресса.

Повезло, что немецкий самолёт, отбомбившись и расстреляв боезапас, улетел на запад. У людей появилась возможность перевязать раны и вынести погибших на насыпь. Железнодорожники, матерясь на чём свет стоит, побежали осматривать состав. Оказалось, что от страшного инерционного удара два последних хвостовых вагона сошли с рельсов.