Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 11

— Каракуль у них, ишь! Зажрались буржуи стахановские! — зло комментировала она, когда старший наряда отодвинул в шкафу меховое пальто.

Ни пальто, ни яркий дагестанский ковёр на стене милиционеров не заинтересовали. Людей проверяли совсем по другому поводу — искали продукты, которые могли быть спрятаны или припрятаны «сверх нормы».

На кухне мужчины внимательно осмотрели корзину с луковой шелухой, где обнаружили всего несколько целых луковиц. Заглянули в ларь, с грустным видом посмотрели на две сморщенные, проросшие картофелины. Нашли две пачки крупной серой соли и больше никаких съестных припасов.

К слову, с солью я сам конкретно промахнулся. Как попаданец из сытого будущего, я думал о тушёнке, сгущёнке и хлебе, а про простые вещи забыл. А ведь соль и спички в такой ситуации были почти на вес золота. Хорошо, что Шурасик перед отъездом успел купить кое-какие хозяйственные запасы.

На припасы зажиточных спекулянтов наши жалкие остатки явно не тянули. Милиционеры без особого рвения ещё раз осмотрели комнаты. Один из них даже попробовал поддеть пару досок пола.

После этого, уже по настойчивому совету Татьяны, они спустились в тёмный подвал. Но и там соседку ждало разочарование. В углу стояла только пустая бочка из-под прошлогодней квашеной капусты. При тусклом освещении, наш тайник в дальнем углу они не заметили.

На этом обыск бесславно завершился. Старший наряда молча зачехлил наган, черкнул что-то в протоколе и выставил Татьяну во двор.

— Сука… — с ненавистью выдохнула бабушка Лиза, глядя вслед уходящей соседке. Только когда входная дверь за милиционерами и Татьяной наконец закрылась, она позволила себе показать настоящие чувства. Затем посмотрела на меня и задала вопрос:

— Валька, а ну говори: где сухари?

— В угольном сарае. Под хламом, — ответил я.

Больше она ничего не спросила. Только кивнула, словно подтверждая собственные догадки.

Павел вернулся только к вечеру. Полдня простоял в очереди за хлебом по карточкам, усталый, голодный и злой. Мы с бабушкой подробно рассказали ему обо всём: и про Татьяну, и про милиционеров, и про то, как едва не лишились нашего запаса.

Немного подумав, мы единогласно решили, что возвращать мешки домой пока ни в коем случае не стоит. Пусть лежат в угле. Целее будут.

Вероятно, чтобы поддержать нас с Павлом и создать иллюзию надежды, бабушка заявила, что мы будем собираться в дорогу. Сняв со стены настоящий дагестанский ковёр из чистой шерсти, размером примерно метр семьдесят на метр тридцать, — она завернула в него две небольшие подушки и пару шерстяных одеял на случай, если придётся спать прямо на земле. Я с сомнением посмотрел на этот объёмистый, тяжеленный тюк. Не… она серьёзно решила тащить его с собой? Этот ковёр и в скатанном виде весил немало.

Правда, критиковать пожилую женщину я не стал, выдав свою идею. Мол, я маленький, мне тяжело нести что-то в руках, зато на спину можно повесить заплечный мешок. Спина у меня крепкая. Ну, как бы. На самом деле я ещё с середины осени стал делать зарядку каждый день под предлогом того, что готовлюсь к «экспедиции». Домашние посмеивались, но не мешали мне. Постепенно я выработал приемлемый для этого тела комплекс, сделав упор на отжимания и приседания.

Небольшой рюкзак я действительно смог бы унести. Естественно, что дома ничего похожего на нормальный туристический ранец не нашлось — в сорок первом в ходу были разве что армейские вещмешки-сидоры. Зато бабушка сама взялась сшить нужную мне торбу. Даже послушала все пожелания, когда я растолковал, что лямки нужны широкие, и показал почему.

Узкие веревки будут нещадно врезаться в плечи, а широкие суконные полосы помогут перетерпеть вес самого груза. Мало того, я попросил спереди пришить к лямкам два хлястика на пуговице, чтобы соединить их на груди и ещё лучше распределить нагрузку. Хотя бабе Лизе объяснил проще: так рюкзак у меня на вокзале не украдут. Вернее, смогут украсть, но только вместе со мной.

Похожий, но в два раза больший по объёму заплечный мешок бабушка пошила и для Павла. К нему были добавлены все мои усовершенствования, включая широкие лямки и верхний клапан, внутри которого бабушка вшила кусок, отрезанный от нашей старой кухонной клеёнки. Получился отличный непромокаемый слой, защищающий сухари и смену белья от любого дождя.

Жаль, что в мой мешок много вещей загрузить не получилось. На самое дно легли зимние ботинки Павла, которые были уже ему малы. Разумное решение: пусть для меня они пока велики, но купить новые в сорок первом году вряд ли получится. Ботинки я завернул в суконные штаны. Поверх сложил две рубашки, пару маек и трусов. Сухарей смог взять грамм триста — больше свободного места просто не осталось.

Зато Пашке загрузили, помимо его одежды, пару банок тушёнки и сухарей не меньше килограмма. Причём, чтобы они не превратились в крошку по дороге, бабушка уложила их в небольшую медную кастрюльку.

Прикинув немного, баба Лиза распорола одну из своих плотных зимних юбок и сшила для себя точно такой же заплечный мешок. Вот это она правильно сделала. Руки у неё сразу освободились — теперь можно было тащить тот самый тяжеленный тюк с дагестанским ковром. Вообще-то у бабы Лизы тюков набралось порядочно. Вернее, вначале их было всего два. Но во время очередного своего похода в контору ХГЗ эвакуационная комиссия пообещала, что нас вывезут в товарной теплушке, куда будут погружены ватники, инструменты и спецодежда.

Это была реальная надежда покинуть город.

Харьков, который я видел совсем недавно зелёным и цветущим, стремительно превращался в ад. Город был обречён, и это чувствовалось во всём. Наряду с гулом немецких самолётов, главным звуком Тюринки стал непрерывный стук молотков — уезжающие наглухо, крест-накрест заколачивали окна своих брошенных домов досками.

Накануне Пашка тайком водил меня к Журавлевке, и увиденное там стояло у меня перед глазами. Прямо у дороги, на вытоптанном пыльном газоне, три женщины ломами и заступами тяжело долбили сухую августовскую землю. Они копали могилу. Мужчин на Тюринке почти не осталось — все сутками не выходили из цехов, демонтируя станки, загружая их в эшелоны, или уже ушли на фронт. Гроб для погибшего от осколков соседа сколотили из обычного заборного штакетника, и сквозь огромные щели грубых досок отчётливо просвечивала серая мешковина савана.

Люди шёпотом, оглядываясь на редких милиционеров, пересказывали друг другу совсем жуткие вещи. Оказывается, во время первого мощного налёта двадцать седьмого июля несколько немецких фугасов упали прямо на старое Пушкинское кладбище. Бомбы разворотили склепы, и взрывная волна буквально вывернула мертвецов наизнанку, перемешав истлевшие кости прошлых веков со свежими трупами застигнутых налётом прохожих. От этих рассказов у меня, пятидесятилетнего мужика, мороз шёл по коже.

Сам город напоминал растревоженный муравейник. Улицы были забиты сотнями тысяч измученных, запыленных беженцев из Правобережной Украины, которые шли бесконечным потоком, толкая перед собой тележки с узлами и плачущими детьми. Воздух был пропитан едким, першащим привкусом гари — где-то на окраинах догорали разбомбленные склады. Харьков превращался в ловушку, из которой нужно было бежать.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 6

В тот день мы сидели дома в комнате. Бабушка разместила меня в углу у окна, отгородив большой пуховой подушкой, чтобы не попали возможные осколки. Мы решили во время очередного налёта в подвал не бежать, а подушка должна была защитить меня от осколков, если рванёт где-то рядом. Мне было отлично видно, как баба Лиза в сотый раз перебирает наши тюки, со вздохом выбрасывая лишнее.

Я в это время грыз чуть подсоленную луковицу, макая сухой сухарь в кружку с водой. Вдруг за спиной раздался тихий возглас. Бабушка ойкнула и бессильно осела прямо на свой заветный тюк с ковром.